Далия Мееровна Трускиновская 
Сиамский ангел

, распознавание - Roxana
«Сиамский ангел : повести / Далия Трускиновская»: Снежный ком М ; Вече; Москва; 2010
ISBN 978-5-904919-01-6
Аннотация

Нет резкой границы между миром материальным и иным — тем, откуда прилетают к нам ангелы, тем, куда уходят люди, ставшие святыми. Но там строже относятся к вере, верности, ответственности за близких, и если предстоит выбор — то его совершают во имя любви. Сквозь испытание выбором проходят блаженная Ксения Петербуржская, ангелы-хранители, святой Касьян Немилостивый, и вместе с ними — читатели этой книги.

Далия Трускиновская
Сиамский ангел

Ксения

Старая лошадь шла даже медленнее, чем ей самой хотелось, и телега переваливала через каждую колдобину, словно тяжело груженная лодка — с волны на волну. Слева от лошади шел возчик, вел под уздцы. Справа — высокая крупная женщина с большим неподвижным лицом. Таким лицам идут платки, особенно когда чуть прикрывают щеки и совершенно прячут волосы. Женщина как раз и имела такой платок, снежно-белый, да и вся ее одежда была удивительно опрятна, вот только юбка на ней сидела и колыхалась как-то неловко, потому что походка женщины невольно наводила на мысль о гренадере, атакующем редут.
Хотя лет ей было немного — и тридцати, пожалуй, не насчитать бы, или самую малость за тридцать, — однако всякий сказал бы, на нее поглядев: замужем не была, и не возьмут, больно сурова, и вид странный, как если бы малость не в своем уме.
— Да бережнее… да не гони ты… — приговаривала женщина, словно смиряя удаль возчика.
— Куда уж тише-то? — отвечал он.
Соседки сошлись у калиточки и придумывали, что бы такое могло быть в телеге.
— Печется Прасковья о господском добре, — неодобрительно заметила первая, маленькая, бойкая, в модном фишбейновом платье, с большими пестрыми букетами по голубому полю, с зачесанными наверх и взбитыми сзади волосами, припудренными весьма изрядно, а что не пудрой, но мукой, — так об этом не всякий догадается. — Уж так печется! Напоказ!
— Да будет тебе, — отвечала товарка, выбежавшая, как сидела дома, только накинув на плечи большой платок. — Кабы я у Петровых служила, так тоже бы пеклась. Живут богато, место у хозяина хорошее, такого места поискать, а сами копейку не считают, Прасковье полную волю дали. Что хошь на рынке покупай, домой неси!
— Вот и говорю — напоказ печется. Чтобы все видели, что не за страх, а за совесть служит. А сама-то смиренница какова? Я видела, как она на хозяина поглядывала. Ты ее, Катенька, не выгораживай.
— Да на что она хозяину? Ты ври, да не завирайся! — изумленно возразила Катя.
Она и за хорошие деньги не могла бы их представить парой — большую, громоздкую, с туповатым лицом Прасковью и легкого, словно только что из танца, в золотым галуном обшитом кафтанчике, невысокого, улыбчивого Андрея Федоровича. Такого чернобрового, большеглазого, с нежными розовыми губами, только во сне обнимать, наяву — никогда не выпадет.
Да что — лицо, в Петербурге хорошеньких и прехорошеньких кавалеров — множество, вот хоть подойди к дверям Шляхетного корпуса, когда кадетов отпускают, — не налюбуешься! Андрей Петрович такой голос имел, что запоет — и сердце тает. Издали доносился этот голос, поддержанный клавесином, когда по летнему времени окна открыты, и иголки замирали на середине стежка, и посуда из рук едва не валилась, вот какой это был голос, сущая погибель… Слушаешь — не наслушаешься…
— Так не хозяин же на нее — она на него…
Подружки притихли, пропуская Прасковью и телегу.
— Что везете, Параша? — окликнула Катя.
— Зеркало купили, двух с половиной аршин высотой, — отвечала Прасковья. — Барыне в гардеробную.
— Дорогое, поди?
— Дорогое.
Телега проплыла дальше и встала, не доезжая раскрытых ворот, теперь следовало повернуть и въехать во двор.
— Ишь, гардеробная у нее… Барыня!..
— Да будет тебе, Маша. И чем не барыня? Полковница.
— В каком таком полку у нее муж-то полковником? Побойся Бога, Катя! Певчий он, право слово, певчий! Вроде нашего Гаврюшки, только церковь побогаче.
— Он в царской церкви поет, зато и полковник. Государыня их всех любит и жалует, иному и дворянство дает.
— Вон у Марковны прежний хозяин был — полковник! Руку на войне потерял! А этот — тьфу!
Маше не нравилось в соседях многое. И то, почему живут на Петербургской Стороне, коли такие знатные персоны, — тоже. Знатные-то на Васильевском, на Елагином строятся нынче. И то, что смущает полковник своим ангельским голосом понапрасну…
А более всего — радостный вид бездетной хозяйки.
Дожив до двадцати шести годков и не родив ни одного младенчика, нужно отречься от нарядов, повязать черный плат и по церквам, по обителям вымаливать себе, грешной, чадо. Так искренне полагала Маша, потому что и бабка ее выходила замуж с намерением рожать детей, и мать, да и она сама, и намерение свое они исполняли честно. Мужей же любили постольку, поскольку без тех были бы невозможны дети, и в разумных пределах, любовью своей ни в коем случае не обременяя.
А молодая соседка, очевидно, любила мужа так, как полагалось бы любить ребенка, — со всем пылом души. Довольно было поглядеть, как она встречает его, как выбегает на крыльцо и ждет не дождется — когда обнимет!
Это было даже смешно замужним женщинам, вроде Кати с Машей, и потому о семействе Петровых немало сплетничали на окрестных улицах.
— А не тот ли это Петров?.. — вдруг спросила гостья, чьей-то кумы кума, попавшая к Машиной двоюродной сестрице по какому-то делу и оставленная ужинать. На следующий день Маша уже, веселясь, рассказывала Кате: полковник-певчий в шашнях замечен, и с кем! Звать ее — Анна, на французский лад — Анета, а на самом деле — та Анютка, которую без матери растил вдовый пономарь соседней Матвеевской церкви… И полагал пономарь, что ему повезло, когда устроил единственную дочку в школу господина Ландэ, что на Миллионной улице. Ведь она уж и в тринадцать лет с кавалерами перемигивалась, что же дальше было бы? А там — присмотр, строгость. И у государыни на виду — особенно те, кто к русской пляске больше способны.
Танцоры и танцорки чем дальше — тем больше власти в театре забирали. Вот уж и придворные кавалеры стали их чуть ли не за равных почитать. Вот уж девицы вообразили, что могут с кем угодно махаться! А люди-то все видят, все примечают! И то, что повадилась Анета к господину Сумарокову в гости ездить. И как-то все так выгадывать, чтобы разом с полковником Петровым.
Катя про все это слыхала, да только веры не давала, потому что собственными глазами видела, как полковник Петров свою полковницу обнимает. И она не хотела способствовать Машиным измышлениям — как по доброте душевной, так и по обычной женской склонности к противоречию, особенно коли есть возможность сказать наперекор любимой подружке.
— Так что же, всем непременно рук-ног лишаться надобно? — возразила Катя. — Пойдем, поглядим лучше, какое там особенное зеркало. Ведь два с половиной аршина! Это ж отойти чуточку — и всю себя увидишь!
Вот, вот, только ей и заботы — наряжаться да на свои наряды любоваться, — не преминула уколоть незримую полковницу Маша. Однако не пренебрегла приглашением — вместе с Катей пошла к калитке и даже зашла во двор, где выгружали из телеги заботливо обернутую в рогожи покупку. Два мужика понесли ее в дом. Зеркало роняло золотистую стружку из-под рогож, а Прасковья, бросая на такой непорядок сердитые взгляды, сопровождала хрупкую ношу, прямо кидаясь между ней и стеной, когда грозило опасное соприкосновение.
— Сюда, сюда несите, тут уставьте! — раздался сверху звонкий голос. — Даша, дверь придержи!
И, видать, случилось что-то забавное — две женщины наверху рассмеялись беззаботно.
— Успокой смятенный дух и, крушась, не сгорай! — пропела полковница отчетливо и чистенько, как поют люди, не только имеющие голос, но учившиеся пению. — Не тревожь меня, пастух, и в свирель не играй!
Маша схватила Катю за руку, всем видом показав — слушай, слушай же внимательно!
Этой песни соседки не знали — выходит, была новая, модная, и ее следовало перенять. Чем-чем, а модными песнями в полковничьем доме можно было разжиться. Хозяин, Андрей Федорович Петров, водил дружбу с сочинителем, господином Сумароковым, а уж его песенок в Санкт-Петербурге только немой не напевал. Первой получала новинки придворная молодежь, пажи и кадеты, а несколько времени спустя всякий капрал мог пропеть о любовном страдании безутешного пастушка.
— Мысли все мои к тебе всеминутно хотят; сердце отнял ты себе, очи к сердцу летят! — радостно заливалась немудреной песенкой полковница.
— Я потом попрошу слова списать, — пообещала Катя.
— И для меня тоже, голубушка моя, — тут Маша не выдержала и снова съязвила: — Ишь, замужем — а такие песенки на уме! Другой заботы у нее нет! Деток бы завела — и не до песен бы стало.
— Да что ты разворчалась! — прикрикнула на нее Катя. — Иззавидовалась, что ли?
— Помяни мое слово — не к добру такое веселье, — сказала подруга и явно собиралась добавить что-то мрачное — да и замерла с полуоткрытым ртом.
Она вдруг ощутила присутствие этого «недобра», смутилась и поняла, что нужно бежать с полковничьего двора без оглядки, пока то, что нависло над домом, над растущими у стены кустами синели, даже над лошадью и телегой, на которых прибыло зеркало, не задело и ее ненароком…

* * *

— А что мне на ум взошло! — заранее веселясь, рассказывал Александр Петрович. — Ввек не догадаешься!
И, желая подтвердить слова, копался на заваленном рукописями столе.
— Оду новую затеял? — спросил Андрей Федорович. — Брось! Твои песни лучше од. Вон и Анета с Лизетой подтвердят.
— Нам до од мало дела, — выглянув из-за веера, сказала хорошенькая Анета. — Вот коли ты, сударь, мне в балетном представлении роль сочинишь — это будет лучше всего!
Обе прелестницы, танцорки недавно открытого публичного театра, в его директоре, господине Сумарокове, души не чаяли. Писал-то он для театра трагедии, но после каждого увесистого и слезливого действа полагалось давать и небольшую комедию, и танцевальный дивертисмент. Или же танцевальную пьесу — про Амура и Психею, про суд Париса, про рождение Венеры. И, понятно, Анете хотелось быть как раз Психеей или Венерой, а не одной из дюжины нимф с гирляндами.
— Да как же сочинять-то? — развеселился Александр Петрович. — Ногам слов не полагается! А какие тебе антраша отбивать — это пускай мусью Фузано придумывают, на то его из Италии выписали.
— Этот придумает! Такую прыготню развел… — изъявила неудовольствие товарка Анеты, полненькая, но с поразительно стройными ножками Лизета. — И вертеж непрестанный, и суета бестолковая, а прежней тонности в танце уж и нет.
— Тебе бы все в менуэтах плыть, как при покойной государыне, — сделал легонькое такое внушение Александр Петрович. Намекнул, что ему более по душе новые итальянские веяния.
Гостьи несколько обиделись и укрылись за веерами. Андрей Федорович, скосив взгляд, видел только верхушки напудренных причесок, а о чем перешепнулись — не услышал.
Вольно же им обижаться, подумал Андрей Федорович, Сумароков дело говорит. И еще раз глянул — и встретил мгновенный взгляд Анеты.
Не первый это был взгляд такого рода…
К вниманию прелестниц Андрей Федорович привык — даже не обязательно было даме видеть его лицо, хватало услышать голос, чтобы возникали любопытство, тяга, прочие нежные чувства. Но Анета, бойкая, норовистая, что видно было и на сцене, но Анета!..
Как он притянул ее на незримой ниточке своего волшебного голоса, так она приковала его взгляд своим танцем. И тут уж ничего не поделаешь — дал ей Господь говорящие руки, говорящее лицо, говорящие глаза… Если бы он для нее оставался лишь голосом, а она для него — далекой фигуркой на разубранной сцене, было бы лучше для обоих. Но она сама искала встречи, и то, что брала с собой подругу, никого не обманывало.
Потому-то на душе у Андрея Федоровича было смутно.
Женившись смолоду и искренне любя жену, дожив примерным мужем до тридцати лет, уж настолько примерным, что даже батюшка на исповеди перестал про стыдное спрашивать, он сперва честно считал, потом принялся себе втолковывать, что его с Анетой двусмысленные беседы — лишь принятое в свете маханье, и, коли на то пошло, ведь не он за ней, а она за ним машет…
— Ты Лукиановы беседы читал? — спросил Александр Петрович. — Так я то же самое задумал на русский лад написать.
— Римские разговоры — на русский лад?
— Ну, не совсем на русский… — Александр Петрович, гоняясь за метким словом, даже прищелкнул пальцами, но слово не шло на ум. — Для нашей словесности разговоры мертвых…
— Я от тебя падаю! — воскликнула Анета. — Вот ты уж и в разговоры с мертвецами пустился!
— Не я — Лукиан! Вот представь — померли господин со слугой, на том свете очнулись, а еще того не разумеют, что они…
— В раю, что ли? — спросил Андрей Федорович.
— В аду! — поправила Анета. — У вас, у сочинителей, все господа нехороши. Куда же господину, как не в ад? А слуга — за ним.
— Да то-то и оно, что у Лукиана не рай и не ад, а Елисейские поля, — объяснил Александр Петрович. — Там, поди, иного дела душам нет, кроме как беседовать. Или вот я задумал, как там медик со стихотворцем встречаются…
— Куда как ты славен, монкьор! — перебила Лизета. — Да ты уморил меня!
И расхохоталась зазывно.
Анетина подружка всячески показывала, что неравнодушна к господину Сумарокову. Он подозревал, что на решительный приступ она не ответит отказом, но воздерживался — танцовщица жила с неким графом, который, проведав, распорядился бы попросту — подкараулить господина сочинителя поздно вечером да и попотчевать палками, дабы впредь был умнее.
— Ты, друг мой, ври, да не завирайся, — серьезно сказал Андрей Федорович. — Нам с тобой Елисейских полей не полагается.
— Да будет тебе проповедовать! Никто у нас нашей православной веры не отнимает, и сочинительство ее не поколеблет. Вон ты про Амура и про Венеру поешь — так что же, это грех? А наутро ты уж в храме Божьем на литургии поешь — так и то ведь не подвиг! Тебе за твое церковное пение деньги платят.
Осадив таким образом Андрея Федоровича, Александр Петрович продолжал толковать о сатире, которую он преподнесет любезной публике под видом разговоров с того света.
— А кой час било? — вдруг некстати спросила Анета, встала и пошла к высоким стоячим часам, колыхая серебристо-серой, затканной серебром верхней юбкой. Стан, вырастающий из юбки, был как тростинка, и она это прекрасно знала.
Когда она подняла тонкую руку и, балуясь, прокрутила стрелку, соскользнули длинные, в четыре яруса, кружева, которыми от локтя продолжался рукав, и было в голой руке что-то куда более соблазнительное, чем в полуоткрытой груди, внимание к которой привлекали большой розовый бант и еще слева, словно вырастая из-за кружев, маленькая, искусно сделанная из шелка роза.
— И точно, пора нам! — Лизета встала. — Андрей Федорович, мне к Сытному рынку подъехать надо, я тебя подвезу.
Танцорка гордилась каретой, в которой ее катали по графскому распоряжению.
Андрей Федорович несколько растерялся. Он чуял подвох — сейчас они окажутся в тесной карете, втроем: Лизета, которой тут же взбредет на ум выставиться в окошко и любоваться городскими видами, а более — заставить мимохожий люд собой любоваться, Анета и он. Тряская карета способствует шалостям…
— Так уж сразу? — спросил Андрей Федорович. И поглядел на приятеля — не догадается ли тот удержать?
— Мы и к концерту не готовились, — пришел на помощь Александр Петрович. — Через два дня, и вся надежда на тебя, мой друг. Только тебя и хотят видеть!
Он сел к клавесину весьма основательно — пусть танцорки видят, что сейчас кавалеры займутся делом.
Александр Петрович прекрасно видел всю облаву на полковника Петрова. Эти проказы театральных девок его развлекали, будь он на месте Андрея Федоровича — пожалуй, что и принял бы авансы увлеченной Анеты. Анета, в отличие от подруги, сейчас была свободна. А также белокура, голубоглаза и вертлява, порой — весьма соблазнительно вертлява. Да и странно было бы, если бы театральная девка не владела таковым мастерством…
— Итак?..
— Любимую, любимую! — потребовала Анета.
— Будь по-твоему, сударыня. — Когда это ни к чему не обязывало, господин Сумароков был со всякой прелестницей галантен.
Он поддернул обшлаги кафтана, в три ряда отделанные широким золотым галуном, и свисающие кружевные манжеты, вознес над клавишами крупные руки и выждал несколько. Ему хотелось поймать веселое вдохновение, необходимое солдатской песне, и это произошло.
— Прости, моя любезная, — несколько фальшиво, но с воодушевлением начал Александр Петрович после небольшого проигрыша. Полковник Петров в комическом ужасе схватился за уши, а Лизета, любившая хорошее пение, замахала на исполнителя сложенным веером, дорогим, французским, из слоновой кости и шелка, с блестками и кисточкой.
— Ну уж нет! — воскликнул Андрей Федорович. — Сначала, сначала, сударь мой!
И он запел, отбивая такт по крышке клавесина:
— Прости, моя любезная, мой свет, прости, мне велено назавтрее в поход идти!..
— Неведомо мне то, увижусь ли с тобой, — подхватила Лизета, и продолжали они уже вдвоем:
— И ты хотя в последний раз побудь со мной!
И точно, что голос полковника Петрова вносил в женские сердца смятение. Пока он говорил — Анета еще держала себя в руках, стоило запеть лихую песню — так и рванулась к певцу.
Она быстро обошла клавесин и встала так, чтобы видеть его лицо, его глаза.
— Когда умру, умру я там с ружьем в руках, разя и защищался, не знав, что страх, — весело пел Андрей Федорович, проникаясь бесшабашным задором и песни, и диктующей ее любви. — Услышишь ты, что я не робок в поле был, дрался с такой горячностью, с какой любил!
Анета держала веер, как дуэлянт — шпагу, целясь Андрею Федоровичу пониже пояса. Он знал это слово из языка модниц — веер говорил «ты можешь быть дерзким, сударь». Вдруг она полностью раскрыла свое оружие. Такое решительное признание в нежной страсти только уже состоявшиеся любовники, пожалуй, позволяли себе на людях.
Андрей Федорович, который не мог петь так, чтобы не верить в смысл слов, было ли это в личных покоях императрицы, на концерте для особо избранных или в храме, где певчим выдавали ноты, переплетенные в серебряные доски, неожиданно для себя всей душой устремился к Анете. Это было лишь мгновение, потому что дальше песня делалась шутливой, но оно было, и Анета уловила его, и восторжествовала.
У него же внезапно закружилась голова, словно бы легкая дурнота им овладела — да тут же и отпустила. Такое уже было сегодня с утра — но оказалось списано на бессонную ночь.
Потом Андрей Федорович спел еще несколько песен, уже с нотами, потому что они были новые, недавно сочиненные, а он хотел на концерте блеснуть свежим репертуаром. Схватился спорить с Александром Петровичем о том, что иные слова, рядом поставленные, не поются — хоть тресни, и поэт сам, своей рукой, своим пером, поправил стихи.
— Вот и все, пожалуй, — сказал он. — Благодарствую, друг мой. Перед концертом еще к тебе заеду. А вели-ка подать ну хоть брусничной воды, с погреба, ледяной.
— Жар прошиб? — Александр Петрович хлопнул в ладоши. — У меня вроде прохладно.
— А у меня с утра дышать нечем, солнце разбудило да и принялось свирепствовать. До сих пор тяжко. Так бы и поскидал всю эту сбрую, да не ехать же через весь город в одной рубашке.
Лакей заглянул, услышал приказание, кинулся исполнять. Очевидно, не одному Андрею Федоровичу было жарко, и сумароковская челядь отпивалась холодненьким — брусничная вода возникла сразу и была выпита с наслаждением.
— Так идем, что ли? — спросила Лизета, вставая и оправляя пышную свою робу, бирюзовую, шитую золотыми травами. В отличие от мужчин обе прелестницы больше бы маялись, не имей они возможности блеснуть тяжеловесными своими нарядами, а жару перенести — дело привычное.
— Да, душенька! — и Анета поглядела на Андрея Федоровича. Во взгляде было лукавое обещание, и он, невольно возбужденный от любовных песенок, поспешил к двери, придерживая у левого бока легкую шпажку с нарядным эфесом, и оказались они у портьеры одновременно, и Анета, через плечо послав господину Сумарокову прощальную улыбку, выпорхнула, а полковник Петров, плохо соображая, — за ней.
— А не написал бы ты, мой батюшка, песенки для женского голоса? — угодливо спросила Лизета. — Пляски эти новомодные не по мне, а спела бы не хуже кого другого.
— Я подумаю, — обещал господин Сумароков.

* * *

— Неловко, право, — говорил Андрей Федорович, уже опомнившись, уже пытаясь извернуться. — Где Сытный рынок и где моя убогая хижинка? Я извозчика возьму!
— Как ты забавен! — отвечала Лизета. — Ты уморить меня решился, право! Бесподобный болванчик! Не я же тебя везу, сударь, а лошади!
— Перестань, радость моя, шутить, это ничуть не славно, — добавила и Анета. — От таких рассуждений у меня делается теснота в голове… Ах, вели остановить!
— И точно, ты уже дома, — Лизета постучала в стенку, чтобы кучер натянул вожжи. — Лакея я не взяла, придется тебе, сударь, выйти из кареты и помочь Анете спуститься.
Лакеев Лизете и не полагалось — там, где она жила, было кому встретить и руку протянуть, а таскать с собой ливрейного слугу — много чести для театральной девки, так решил ее граф, и спорить она не стала — пока, во всяком случае.
Андрей Федорович вышел первым и предложил руку танцовщице. Она, манерничая, сошла со ступеньки — и тут кучер, явно получив приказ от хозяйки, ударил по лошадям. Карета помчалась. Болтавшаяся дверца захлопнулась сама собой.
Андрей Федорович резко повернул голову вслед карете — и перед глазами поехало…
Смех Анеты заставил его собраться с силами.
— Уж коли ты тут, сударь, так взойди, не побрезгай нашим угощеньицем, — подделываясь под простую мещанку, пригласила Анета. — Да идем же, не кобенься, сударь мой, прохожие смотрят!
Она ввела растерявшегося Андрея Федоровича в дом, где на третьем этаже нанимала маленькую квартиру.
— Коли это шутка… — начал было он, уже сердясь, — так я обязан сказать…
— Тише, тише! — перебила Анета. — Вот сюда!
И поспешила вверх по лестнице, подхватив серебристые свои юбки достаточно высоко, чтобы явить взору мелькающие башмачки, модные, тупоносенькие, и белые щегольские чулки с вышитыми стрелками.
Андрей Федорович взялся за перила — в голове сделалось то, что Лизета назвала полуфранцузским словом «вертиж». Он подумал, что можно без ущерба для достоинства зайти и попросить напиться. А затем и убраться прочь, сославшись на важные дела. Как можно скорее!
Анета подождала его у самой двери. Кто-то шел сверху — и она, вдруг схватив за рукав, втащила свою добычу в квартирку, да так, что тесно прижалась грудью к зеленому кафтану.
Шустрая горничная выскочила в прихожую, присела, улыбнулась, наклонив набок головку в маленьком чепце, — и отступать стало некуда, Андрей Федорович не мог читать хозяйке мораль при горничной, выставляя себя в смешном свете.
— Идем! — Анета первой вошла в гостиную, маленькую, но премило убранную, с полосатыми креслицами и кушеткой, с консолями, уставленными фарфором, с прочим модным убранством. Тот, с кем она рассталась некоторое время назад, был щедр на подарки, вот только денег в руки предпочитал не давать.
Жар внезапно охватил Андрея Федоровича. Все еще не понимая причины этого жара и не греша на свое, до сей поры безупречное, здоровье, он попытался собраться с силами и дать вежливый, но твердый отпор искусительнице.
— Вот тут я живу, — сказала она. — Теперь ты будешь знать. Я не многих принимаю, но тебе всегда рада.
Сев на кушетку, она так расправила юбку, что заняла все место. А Андрею Федоровичу указала на кресло. Он ощутил внезапную слабость и сел.
— Анета, голубушка, нельзя ли брусничной воды? — спросил, как и собирался, полагая, что холодная вода непременно справится с жаром.
— Я велю Дуне оршаду подать. А что? Неможется? — Анета забеспокоилась, живое, худенькое, по моде подкрашенное личико преобразилось тревогой.
— Нет, просто пить охота.
Но Анета насторожилась. Она вспомнила, что и у Сумарокова Андрей Петрович был ей чем-то странен…
— Ты в лице переменился, батюшка мой! Погоди-ка! — она вскочила и вышла.
Дуня, горничная, наперсница многих ее проказ, подслушивала у двери. Анета не возражала — Дуня столько уж раз благодаря этой затее вовремя приходила на помощь, что впору было ей за подслушивание еще и приплачивать.
— Что, барыня?
— Дуня, помнишь — тебя лихорадило? Я тебе травки заваривала? У тебя не осталось?
— А погляжу!
Тревога хозяйки перелетела к горничной — ее подвижная мордочка тут же отразила беспокойство, да еще увеличенное в несколько раз, чтобы и издали было видно: горничная служит не за страх, а за совесть.
— Воды вскипяти! — командовала Анета. — Салфетки приготовь!
Тут в комнате грохнуло. Словно бы кресло опрокинулось…
Обе разом втиснулись в дверь.
Андрей Федорович лежал на полу.
— Ахти мне, сознания лишился… — прошептала Дуня.
— Господи Боже мой, да что ж это за напасть?! — Анета уж была не рада, что заманила к себе красавчика-полковника.
Хозяйка с горничной опустились на колени, Дуня приподняла Андрея Федоровича и пристроила его голову у себя на плече.
— Ох, барыня, это поветрие такое гуляет! У соседей, у Шварцев, ребеночек так-то за сутки сгорел. За руку тяните!
— Так то — ребеночек…
Вдвоем они подняли Андрея Федоровича с пола и уложили на кушетку, потом мокрой салфеткой стали промокать лицо, приводя в чувство.
На салфетке остался покупной румянец — Андрей Федорович, как почти все придворные, и волосы пудрил, и лицо подкрашивал. Но черные, домиком, брови были свои, как и длинные ресницы, и даже родинка на щеке, которую самая опытная кокетка сочла бы мушкой.
— Аксюша… — прошептал Андрей Федорович.
— Что это он?
— Жену зовет… Дуня, как же нам с ним быть?
— Погодите, барыня, настой сделаю, напоим. Придет в себя, по лестнице сведем, извозчика кликнем и домой отправим. А извозчику скажем — напился барин в стельку, чтобы не испугался.
— Не может же быть, чтобы он умер! — вскрикнула вдруг Анета. — Не может быть, Господи, не может этого быть!
— Вон у Шварцев ребеночек помер. Шварцша все думала — травками отпоит, и за доктором не послала.
— Поди, поди! Завари наконец травки!
Анета выпроводила Дуню и стала делать то единственное, что могла, — менять мокрые салфетки на лбу у Андрея Федоровича.
Он звал Аксюшу, то тихонько, то, сердясь, повышал голос, и Анета отвечала:
— Да, да, миленький, да, жизненочек, я тут…
Он ловил руку жены — и Анета давала ему свои пальцы, которые он сжимал так, что от колец делалось больно.
Вошла Дуня с чашкой.
— Придержите его, барыня, я поить буду.
Андрея Федоровича усадили. Пить он не пожелал — только понапрасну залили горячим настоем камзол и кружевце на груди.
— Как же быть-то, Дунюшка? Он весь горит!
— За доктором бежать?
Они переглянулись.
Театральная девка много чего могла себе позволить, и если бы молва разнесла, что она имела в квартире троих любовников разом, одного в шкафу, одного под постелью, и третьего — в постели, это лишь придало бы ей блеску. Но умирающий?..
Многие знали, что полковник Петров по душе танцовщице, да все никак не соберется ответить на ее шаловливые авансы. Лизета первая бы рассказала всему свету, как злилась Анета на отсутствие взаимности. И вдруг он, испив всего-навсего брусничной водицы, падает без чувств в Анетином доме…
Анета, как умела, послушала пульс Андрея Федоровича. Биение жилки ничего ей не сказало.
— Что же это за хворь такая?! — воскликнула она. — Господи Иисусе, спаси и сохрани!
В гостиной образов не было, а лишь в спаленке. И перекреститься-то танцорке было не на что…
— Воля ваша, а я за доктором побегу, — решительно сказала Дуня. — Ну как помрет он тут у вас — всю жизнь, барыня, расхлебывать будете — не расхлебаете!
— Нет, нет, погоди…
И точно — открыл глаза Андрей Федорович и посмотрел вполне осмысленно.
— Где я?..
— У меня, Анета я, — Анета склонилась над ним, чтобы он лучше разглядел лицо.
— А-а… Ты?..
— Ну да, я, ты ко мне в гости зашел, и тебе плохо сделалось. Сейчас Дуня доктора приведет, у нас по соседству немец живет, он тебя посмотрит…
Андрей Федорович прошептал невнятное и, видя, что его не поняли, повторил. Анета с Дуней наклонились и расслышали отдельные звуки.
— В силе? В какой силе?..
— Василий? — догадалась Дуня.
Не сразу сложились у них слова «отец Василий», а когда стало ясно, что больной требует не врача, а священника, — обе женщины впали в ужас.
— Погоди помирать, жизненочек, сейчас доктора приведем, сейчас тебе полегчает! — Анета повернулась к Дуне. — Да беги же, дурища! Не то и впрямь помрет!
Дуня беспрекословно выскочила из гостиной.
Анета осталась наедине с человеком, которого — и двух часов не прошло — любила веселой, дерзкой, сладостно-лихой любовью. Только что она успела насладиться мгновением победы — когда, втаскивая избранника в прихожую, успела прижаться к нему и дала волю стремительным предчувствиям близости. Она и сейчас его еще любила — но из желанной добычи он сделался тяжким грузом, бедой, которая еще неизвестно как отзовется на будущем.
Анете было страшно.
Андрей Федорович, снова утратив сознание, стал метаться, потом стих.
— Господи, да что же это за кара такая, что за наказание?! — взмолилась Анета. Спрашивала она не об Андрее Федоровиче, а о себе, потому что уж она-то никак не заслужила такой неприятности.
И, чтобы спасти от неприятности себя, она стала молиться, повторяя известные с детства слова, потому что спасти лежащего перед ней в беспамятстве мужчину должен был доктор, имеющий прийти с минуты на минуту.
В комнате между тем стало темнеть. Анета встала с кушетки и зажгла две свечи.
Никогда еще она не испытывала такого одиночества, как наедине с любимым. Но был ли этот человек сейчас любимым? Того она уже не знала. Больше всего на свете она желала, чтобы этот день случился заново — и тогда уж она не стала бы сговариваться с проказливой Лизетой, нет, она даже в сторону полковника Петрова не взглянула бы, она бы и к Сумарокову не поехала, она бы и из дому не вышла, а сидела на кушетке и шила нарядный ночной чепец, начатый еще на прошлой неделе.
— Что, барыня, как он? — раздался взволнованный голосок.
— Ах, Дуня! — словно к единственной сестре, бросилась Анета к горничной. — Где ты пропадаешь?! А герр Гринфельд?..
— Его к Петуховым позвали, там хозяйка никак не разродится, бабка от нее уж отступилась. Я другого привела.
Полный мужчина вошел в гостиную и сразу направился к больному.
— Светите мне, — сказал он вроде и по-русски, но как-то не совсем.
Анета поднесла двусвечник к самому лицу больного. Доктор посмотрел, оттянув веко, глаз, потрогал лоб, проверил пульс.
— Как давно это состояние… с ним есть?
Анета с Дуней наперебой объяснили.
— Достаточно. Это плохое состояние. В городе болезнь, прибирает за день, за два. Это она, — сказал доктор. — Молодые люди, только вчера здоровые, сегодня — без памяти. Завтра — аминь.
— Ах ты Господи! А не заразно? — первой догадалась спросить Дуня.
— Это один Бог знает. Я напишу записку аптекарю. Но надо позвать батюшку. Надо — исповедь, причастие, соборование. Состояние плохое.
— Да что же с ним делается-то? — закричала Анета. — Что это за хворь такая, чтобы сразу соборование?!
Почтенный пожилой немец в аккуратном паричке, в черном кафтане без излишеств, точно такой, как положено быть доктору, и руками развел совершенно по-докторски.
— Состояние, сударыня…
— Барыня, а ведь плохо дело-то! — сообразила Дуня. — А ну как он у нас тут помрет без покаяния? Ведь — грех!
— Не может быть такого состояния, не может быть такой болезни! — твердила Анета. — Днем же еще песни пел! Нет таких болезней, чтобы за три часа умирали!
— За визитацию заплатить надобно, — подсказала Дуня. — Да не кричите, соседи всполошатся!
Анета, как теперь вздумали говорить — машинально, достала кошелек. Доктор тем временем спросил перо, бумагу, и точно — написал что-то неразборчивое для аптекаря.
Ушел, повторив, что медицина велика и премудра, но пусть посылают за священником.
— Как же мы батюшку-то сюда позовем? Что я ему скажу? — Анета была в поразительной растерянности. Она, самая бойкая на театре, вострушка из вострушек, впала в страх. Батюшка наверняка полюбопытствует, кто сей раб Божий, как сюда угодил, повыспросит да и скажет: «Не моего прихода!» А потом что?
— Барыня, а барыня! Где этот кавалер живет-то?
— На Петербургской Стороне… — Анета задумалась, припоминая. — Как ехать по Большой Гарнизонной, так где-то, не доезжая Бармалеевой…
— Или от Сытина рынка по Бармалеевой… Лизка однажды его домой подвозила, рассказывала — домишко невзрачный, на женино приданое куплен, хороший-то смолоду был не по карману, а там приличный человек и не поселится… И никак они оттуда не съедут…
И ахнула Анета негромко, осознав, какую чушь городит над постелью умирающего.
— Барыня! Мы вот что сделаем — я до Гриши добегу, приведу его, извозчика возьмем — да и отвезем кавалера к нему на квартиру, покамест жив! Гриша его бережненько вниз снесет и усадит — а?.. А дома к нему и батюшку позовут — а?.. И пусть там его хоть исповедуют, хоть соборуют!..
— Ах, делай как знаешь!.. Только, ради Бога, скорее!..
Анета испытала внезапное и острое счастье — нашелся кто-то, согласный справиться с этой бедой, избавить перепуганную женщину от некстати помирающего избранника!
Но нужно было еще дождаться, пока Дуня сбегает, бросит камушек в окошко, вызовет одного из своих поклонников, которых у нее было с полквартала, уговорит, найдет извозчика…
Все это время нужно было провести наедине с Андреем Федоровичем.
— Потерпи… — сказала Анета. — Потерпи, миленький! Потерпи еще немножко!
И уговаривала продержаться еще хоть с полчасика — а там уж он будет дома, у родных, там что-нибудь придумают — и все еще, может быть, обойдется!..
— Сюда, Гришка! — велела Дуня, без церемоний вводя в гостиную здоровенного, на две головы выше нее, детину. — Бери барина в охапку, тащи вниз, я двери придержу!
И, пока детина беспрекословно сгребал Андрея Федоровича с кушетки, бросилась к хозяйке:
— Барыня, повезло — карету сговорили! Только кучер денег просит — ему, вишь, уже распрягать да в стойло ставить, а он нас повезет. Так коли барин заметит…
— Вот кошелек, плати кому хочешь и сколько хочешь! — приказала Анета.
— А как зовут кавалера-то? Надо же знать, чей дом спрашивать!
— Полковник Петров он, так и спрашивайте. Он там, поди, один полковник на всю Петербургскую Сторону и есть!
— Ну, с Божьей помощью!..
Детина вынес слабое, жаркое, безвольное тело. Дуня, подхватив уроненную треуголку, кинулась следом.
Анета поспешила в спальню, к образам.
— Господи, дай довезти живым! — взмолилась она. — Не допусти, Господи!..
В этот миг страх отступил — и Анета ужаснулась происходящему.
Никто бы не пожелал себе и ближнему смерти без покаяния — без осознания всей состоявшейся жизни, без напутствия священника. На самый крайний случай была «глухая исповедь» — отпущение грехов давалось тому, кто душой уже находился далеко, и лишь плоть длила существование. Анете страх как не хотелось просить Бога, чтобы дал Андрею Федоровичу эту милость, — и она просто умоляла о продолжении жизни, все еще надеясь на лучший исход. Анета была молода, и Андрей Федорович был молод, и для нее казалось невозможным, чтобы тело, подобное ее сильному, гибкому, закаленному танцевальными упражнениями телу, было в одночасье разрушено яростной болезнью.
Посреди мгновенно родившейся молитвы она замерла — записка! Бумажка к аптекарю, которую начеркал доктор-немец! Весь домашние полковника Петрова наверняка сразу же пошлют за другим врачом — а поди найди хорошего на Петербургской Стороне!..
Анета выбежала в гостиную, схватила со стола записку и поспешила вниз по лестнице.
Она успела — карета еще не тронулась. Анета ухватилась за дверцу, другой рукой вздернула юбки — и влетела во мрак. Взвизгнула, испугавшись, Дуня.
— Едем, едем!..
— Да вы-то, барыня, куда же?..
Карета покатила. Танцовщицу тряхнуло, она невольно села на переднее сиденье. В оконце пробилось немного лунного света — и она увидела на заднем сиденье Андрея Федоровича — не увидела, угадала, — потому что голова сидящего как-то неестественно клонилась набок. Рядом, держа его в охапке, сидела Дуня.
— Записку отдать надо, что доктор написал.
— Так я бы и отдала!
Умница Дуня решила всю тяжесть этой ночи вынести сама — доставить больного к его семье, наврать несуразиц, выгородить хозяйку, которая по молодой дурости заварила такую кашу. А хозяйка — вот она, ворвалась и сидит, сама перепуганная своей решимостью.
Андрей Федорович прошептал нечто совсем уж беззвучное, стал шарить рукой.
— Тут я, тут! — Анета взяла его за руку, но держать было неловко, и она соскользнула на колени.
Может быть, только в этот миг и только этого, случайного в ее жизни, человека она за весь свой бабий век и любила искренне, пламенно, всей душой.
Но миг короток, человек смертен, пламя неповторимо.

* * *

Велик Божий мир.
И над ним — Божье величие.
Ночь и тишина — помощники в постижении. А проще всего — подняться над землей и окинуть ее сверху взором. Не так это безумно, как кажется, если положиться на внутренний взор души.
Вот раскинулся мир, исчерченный вдоль и поперек путями земными, вот вспыхивают слабые или яркие искры — это молитвы, порой невольные, возносятся. Вспыхивают и сгорают слова, но высвобождается из пеплом осыпавшейся оболочки подлинная суть молитвы — и летит, летит!..
Расстояния сверху ничтожны: разведешь пальцы, и между ними умещаются города. Если прищуриться — разглядишь живые точки.
Такая вот точка движется, еле ползет по незримой линии — между двух черных пятен с ровными краями вроде как тоненький просвет. По нему не написано вдоль, что это Большая Гарнизонная, и нет на черных пятнах белых мелких буковок «слобода Ямбургского полка», «слобода Копорского полка», «слобода Белозерского полка». Тому, кто глядит сверху, это ни к чему. Это знание, не имеющее ни малейшего значения. Точка медлит, останавливается, опять движется, и нет в ее перемещениях ничего такого, за что стоило бы ее выделить из множества других подобных точек — из которых, собственно, и складывается ночной живой мир. И другие тоже вспыхивают, испуская сгорающие на лету слова, и движутся дальше невредимые, и каждая имеет свою цель.
Так видится сверху карета, которая несется по ночной улице неведомо куда, потому что нет прохожего — спросить дом полковника Петрова.
Кучер и Гриша, сидящий с ним на козлах, просят Бога поскорее послать человека, знающего, куда сворачивать.
Дуня просит — чтобы благополучно избавиться от тихо бредящего человека.
Анета просит — чтобы только жил, прочее значения не имеет.
Кучер боится, что его самовольная благотворительная отлучка выйдет ему боком. Гриша просто намаялся за день и хочет спать. Дуне нужно доставить домой барыню в целости и сохранности — барыня, хоть и театральная, но добрая, не скупая, такую хозяйку нужно беречь, хорошее место найти нелегко. Анета твердит, что нельзя умирать тому, кого она с такой внезапной силой любит.
И навстречу выходит из переулка подвыпивший человек со страшным черным ликом. Кучер и Гриша сперва от такого дива шарахаются, потом понимают — это отставной придворный арап, доживающий век на берегу Карповки. Он знает, где тут найти и придворных истопников, и отставного камер-музыканта Подрезова, и дом государынина певчего полковника Петрова ему тоже известен.
Карета движется в указанную сторону.
Так чья же молитва была услышана?
Одна — из всех?..

* * *

— Гришка, беги, зови людей!
Детина соскочил с козел и постучал в калитку.
В дому полковника Петрова не спали — очевидно, знали, что в этот вечер у него нет ни службы, ни концерта, и беспокоились — куда запропал. К калитке торопливо подошла большая женщина в платке, с ней — маленький мужичок с фонарем.
— Барина принимайте, — сказал Гриша и добавил со всей откровенностью двадцатилетнего верзилы: — Насилу довезли.
Женщина вышла на улицу, дверца кареты распахнулась, Гриша встал на подножку и начал выволакивать Андрея Федоровича. Дуня помогала, как могла.
Анета забилась в самую темную глубь.
Любовь оборвалась на взлете. А ведь даже поцелуя — и того не было, хоть единственного, чтобы в памяти сохранить!
И могла же, могла целовать милое лицо всю дорогу, всю долгую дорогу! Так нет же, стояла на коленях и бормотала, так что переплелись в узком пространстве два бреда предсмертно-любовных…
По дорожке от дома спешила женщина. Анете не требовалось подсказки, чтобы догадаться, кто это. Женщина была одета — значит, не ложилась, ждала. Ждала, любила, верила, тревожилась и надеялась, глупенькая, силой своей любви отвести беду, призвать Андрея Федоровича под супружеский кров!
Почему так бессильна любовь, подумала Анета, почему ее сила так мгновенна, а коли чуть продлится — то и падает в полнейшее бессилие?
Гриша как раз уже стоял у калитки с телом на руках.
— Туда неси, туда, — говорила большая женщина.
Та, что подбежала, приникла к Андрею Федоровичу, стала целовать.
— Отойди, барыня, мешаешь, — сказала ей большая женщина и, взяв за плечи, почти без усилия даже не оттащила, а словно переставила.
Дуня, выйдя из кареты, подошла.
— Совсем плох, доктор-немец велел батюшку звать, как бы беды не вышло, — сказала она, обращаясь к большой женщине, которая тоже была прислугой и тоже не имела права предаваться скорби, потому что кто-то и дело делать обязан.
— Как же он это, Господи? — спросила незнакомая товарка.
— В одночасье сгорел.
Они обменялись взглядами и обе мелко закивали.
Смерть Андрея Федоровича с этого мига для них состоялась.
И тут из кареты внезапно выскочила Анета. Она все глядела в спину Грише, уносившему Андрея Федоровича в незнакомый дом, и видела только эту спину, совершенно не замечая жмущуюся сбоку фигурку с тонким станом, в светлом летнем фишбейновом платье.
В руке у танцовщицы была зажата докторская записка — по сути, уже бесполезная, но сейчас она была единственной ниточкой, способной привязать Андрея Федоровича к жизни. Совершенно не сообразив, что кончик ниточки можно передать в надежную руку тяжеловесной женщины в платке, Анета побежала следом за Гришей, и забежала вперед, и протянула скомканную бумажку:
— Вот… Доктор велел принимать… К аптекарю послать…
— Да, да… — принимая записку, но плохо понимая ее смысл, отвечала жена Андрея Федоровича.
И тут обе женщины узнали друг друга.

* * *

Когда обнаружилось, что сестра пономаря церкви Святого Матвея знакома с хозяйкой мелочной лавочки в Гостином дворе, а та, в свою очередь, — кума вдове придворного конюха Авдотье Куртасовой, которая уж не первый год надзирает за воспитанницами танцевальной школы господина Ландэ, — у Анютки глаза тут же загорелись. Самая бойкая и вертлявая среди ровесниц и самая отчаянная — росла без матери, она в тринадцать лет уже затосковала на Петербургской Стороне. Ее душа искала ветра и простора.
Анютка подольстилась к тетке, явила кротость и послушание неописуемые и променяла вольное житье на утомительные упражнения. Но как раз взаперти-то она и не тосковала. Перед ней раскрывалось точно такое будущее, как в апофеозах спектаклей — когда вдруг раскрываются небеса, и меж колонн и облаков принимаются летать греческие боги.
Главное же — она, как ей казалось, покинула навеки Петербургскую Сторону, самое безнадежное в городе место. Любая окраина казалась предпочтительнее — поди знай, в которую сторону примется расти молодой город. А Петербургская была тем брошенным гнездом, откуда он вышел и принялся жить веселой, суматошной жизнью, оставив ее прозябать.
Из мира почти деревенского, с огородами и близлежащими полями, с узкими и немощеными улицами, с переулками, которые по сырой петербургской погоде порой за все лето и не просыхали, так что в лужах жили утки, с жалким населением — по большей части отставным, Анютка мечтала попасть и попала в мир торжественно-прекрасный, с каменными чудесами, с великолепными, недавно построенными мостами, с каретами и статными всадниками в мундирах.
Она осваивала танцевальную науку с восторгом — было обещано, что воспитанницы и воспитанники будут танцевать перед самой императрицей Елизаветой Петровной. И это свершилось. Анютка сподобилась одобрительной улыбки государыни и ласкового слова!
Но теперь она уже звалась Анетой, знала немало слов по-французски и по-немецки, умела нарядиться и накраситься, в ее сундуке появились шелка и бархаты.
Благополучие несколько успокоило Анету, она даже стала навещать отца (раньше все ссылалась на запреты школьного начальства). На Петербургскую Сторону Анета выбиралась, когда Лизета имела возможность ее привезти или забрать, чтобы соседи увидели красивую карету с расписными боками и здоровенного кучера.
Однажды, торопливо всходя по откидным ступенькам, она краем глаза увидела знакомое лицо. Вспомнила имя — Аксюша, то ли племянница отставного камер-музыканта, то ли еще какая родня. Анета помнила лишь, что Аксюша была на год или на два старше нее, а дружбы они не водили. Она даже не была уверена, что Аксюша жила на Петербургской Стороне постоянно, помнила только — выдалось лето, когда они, совсем маленькие девочки, несколько раз ходили вместе в лесок по ягоду. Теперь бывшая соседка была хорошо одета и на вид — довольна и весела, очевидно, замужем. Аксюша тоже, вскинув темные глаза, узнала Анету. Несколько удивилась, но приветственная улыбка уже возникла на губах.
Обе спешили — да и говорить, собственно, было не о чем.
И вот — встретились.

* * *

Мужичок с фонарем, поспешая впереди осанистого отца Василия, норовил светить батюшке под ноги — хоть она и Большая Гарнизонная, а ночью на ней черт ногу сломит.
Отец Василий на ходу оглаживал голову и бороду. Дело было привычное — поднятому среди ночи с постели, идти исповедовать и причащать умирающего. Дьячок нес за ним необходимое, в том числе и большое рукописное Евангелие.
У калитки ждала со свечой Прасковья.
— Сюда, батюшка, сюда… — повторяла она, как будто отец Василий впервые был у Петровых.
— В спальне, что ли? — спросил священник.
— Да, батюшка, да…
Он взошел по лестнице и встал в дверях.
— Отойди-ка, Аксюша, — попросил стоявшую перед постелью на коленях женщину. Она испуганно взглянула на строгого батюшку.
— Надо, Аксюшенька, — обратилась к ней из-за плеча священника Прасковья. — Не ровен час… а я уж Дашу к аптекарю послала с бумажкой…
Аксюша затрясла головой. Всем видом она давала понять — ни за что не отойдет от мужа, хоть при ней исповедуй.
Он уже был раздет, лежал под одеялом, а нарядный его кафтан, и зеленый камзол, и красные штаны, и белые чулки с башмаками — все это было брошено в углу, жалкое, как скомканные крылышки случайно прихлопнутого мотылька.
Мокрыми салфетками Анета и Аксюша спереди стерли пудру с волос Андрея Федоровича, и теперь стало видно, что они — темно-русые, завитые букли распрямились, и длинные пряди раскинулись на подушке, заползли на шею.
— Ну-ка, встань, сударыня, — приказал отец Василий. — Потом хоть до утра с ним сиди, а сейчас — пусти!
Прасковья, поставив свечу на уборный столик, наклонилась и силой подняла хозяйку.
— Веди ее прочь, — отец Василий шагнул трижды и навис над Андреем Петровичем. — Давно он без памяти?
— Таким и привезли, — ответила Прасковья.
Батюшка склонился над ним, замер, склонился еще ниже. Выпрямился.
— Веди, веди ее прочь!
То ли голос отца Василия невольно дрогнул, то ли Аксюшу осенило — но она кинулась к Андрею Федоровичу, распласталась по широкой постели, обхватила его руками и прижалась щекой к груди.
— Нет, нет! — заговорила она неожиданно громким и внятным голосом. — Сейчас Даша лекарство принесет! Отойдите, не троньте его!
Отец Василий поглядел на Прасковью и покачал головой.
— Твоя воля, Господи… Опоздали…
— Нет, нет, — продолжала утверждать Аксюша. — Какой вздор вы твердите, батюшка? Какой вздор? Сейчас принесут лекарство!
Отец Василий опять наклонился над постелью и неловко погладил женщину по голове.
— Встань, Аксюшенька, нехорошо. Пойдем, помолимся вместе…
— Я вам, батюшка, молебны закажу, сколько нужно, во здравие, Богородице, целителю Пантелеймону, всем угодникам! Господь не попустит, чтобы он умер! Это только злодеи помирают без покаяния! — убежденно воскликнула Аксюша. — Разве мой Андрюшенька таков? Да назовите, кто лучше него, кто добрее него?!
И вдруг вспомнила, отшатнулась от мертвого мужа, протянула к нему тонкую руку с дрожащими пальцами:
— Разве он — грешен? — спросила неуверенно. — Нет же, нет, он меня любит, он не мог!
Отец Василий поглядел на Прасковью — теперь уж он решительно не понимал, о чем речь.
Но Прасковья не пожелала объяснять, что умирающего хозяина привезла в карете всем известная театральная девка Анютка.
— Обмыть сразу же нужно новопреставленного, — сказал отец Василий, — на полу, у порога, трижды. Поди, поставь воду греть. Соломы охапку принеси — подстелить.
Прасковья кивнула, но с места не сдвинулась.
Священник не знал, чем бы еще помочь потерявшим всякое соображение женщинам. Ни Аксюша не рыдала по мужу, ни Прасковья — по хозяину, а было в их лицах что-то одинаковое — точно время тянется для обеих иначе, гораздо медленнее, и не скоро слова отца Василия доплывут по воздуху от его уст до их ушей.
— Что же ты? — спросил Прасковью отец Василий. — Разве не видела, что с ним? Хоть бы отходную прочитать успели…
Даже не вздохнула покаянно Прасковья — а продолжала глядеть на Андрея Федоровича и все еще сидящую рядом с ним Аксюшу в светлом, глубоко вырезанном платье с тремя зелеными бантами спереди и, по моде, с шелковой розой на груди.
— Обмывать будете — не забудьте Трисвятое повторять, — чувствуя, что уходить сейчас нельзя, и не понимая, как же достучаться до двух словно окаменевших женщин, говорил отец Василий. — Потом в новое оденьте. За родней пошлите — чтобы с утра ко мне пришли насчет отпевания. Да ты слышишь ли?!
— Да, — сказала вместо Прасковьи Аксюша. — Только этого быть не может, батюшка. Господь справедлив — и к злодею в тюрьму святого отца пошлет, чтобы злодей покаялся. И злодею грех отпустят! И злодею! Господь справедлив! Он моего Андрюшу так не накажет! Мы пойдем, батюшка, а вы его исповедуйте, соборуйте, причастите!
Она вскочила и устремилась было к двери, но вдруг схватила остолбеневшего священника за руку.
— Только поскорее, ради Бога!
И кинулась прочь, и простучали по лестнице каблучки.
— Беги за ней, дура! — крикнул Прасковье отец Василий. — Видишь ведь — с ума сбрела!
Прасковья громко вздохнула.
— За что Он нас так покарал? — спросила.
— На все Его святая воля, — отвечал отец Василий. — Кабы я знал!..

* * *

Катя прибежала к Маше спозаранку.
— У Петровых-то горе! — сообщила. — Хозяин ночью помер.
— Как так? — удивилась Маша, с самого утра уже причесанная и напудренная, хоть и не в платье, а в нижней юбке и платке, покрывающем грудь и плечи. — Вчера же я его видала — как он на службу ехал!
— Вчера видала, а сегодня и нет его! — Катя перекрестилась на образа. — Пойдем, узнаем, может, по хозяйству помочь надобно. Поминки собрать…
— Ты ступай, я следом.
— А что еще стряслось… — Катя, вдруг передумав торопиться, присела на скамью. — Отец-то Василий с причастием и соборованием опоздал. Пока пришел — а там уж мертвое тело…
— Ах ты, Господи!..
— Да…
Они все же вышли вместе, и пришли к дому Петровых, и увидели у ворот две кареты — понаехала родня. Стайка соседок стояла там же, перешептываясь.
— Прасковью выгнала-то…
— За что?..
— А поди пойми…
— А хоронить когда?
— Завтра, поди. Коли ночью помер — как дни считать?
— А до полуночи помер-то?..
Катя отошла в сторонку и Машу с собой повела.
— Как бы к Аксюше пробиться? — спросила она.
— На что тебе?
— Боюсь я за нее.
— Там найдется кому с ней сидеть.
Но и Маша поймала вдруг это словно висевшее в воздухе предчувствие «недобра». Она хмуро поглядела на соседку.
— Вот так-то и бывает, когда непутем любишь! Вдове-то о себе думать нужно. Повыть — да и успокоиться. А ей и неведомо что на ум взойдет!
— Помолчи ты, Бога ради!
По двору шла Прасковья, и сразу видно было — с расспросами и не подступайся.
— Вот тоже, вдова нашлась… — шепнула неуемная Маша.
Катя только посмотрела на нее сердито.
Прасковья дошла до забора и словно только теперь поняла, что перед ней — преграда. Посмотрела направо, налево, будто ища того, кто уберет проклятый забор. Но такого не нашлось — и она осталась стоять, держась за доску и повесив голову.
Катя, подойдя с другой стороны, положила ей руку на плечо.
— А ты поплачь, — сказала тихонько. — Давай ко мне пойдем, посидишь у меня… бедная ты моя…
Прасковья поглядела ей в глаза.
— У нее, моей голубушки, — сказала, — волосики-то за ночь побелели!.. Я-то что?! А на нее гляжу — а у нее одна прядка темненькая, другая — беленькая… А мне-то что?.. Кто я?.. А она сидит и просит, чтобы не выносили… отец Василий, говорит, придет — исповедовать, причащать и соборовать… Нельзя, говорит, без исповеди… Нельзя с собой в могилу все грехи брать… А я-то что?.. Разве я виновата?.. А она-то знай, одно твердит — пусть лучше я, твердит, помру без покаяния!..

* * *

В спальне был непонятный полумрак. После обеда ему наступать вроде было рано. А обед подавали только что… если вообще подавали… невозможно вспомнить поминальный стол и то, что на нем, и ни единого слова о кушаньях… и вкуса, и запаха тоже…
Нет — ободок тарелки вдруг перед глазами обозначился, ни с того ни с сего. И пропал. Синее с золотом и в цветочек…
Аксюша подняла глаза и увидела себя в зеркале — высокую, статную, но с неузнаваемым лицом.
Вспомнила: кто-то шутил, что они с Андреем — ровнюшки, и годами вровень, и плечиками… почти…
А не свое там лицо… не свое…
Она обеими руками огладила волосы, обжала, свела пальцы у основания косы. Все равно в этом лице больше не было ничего такого, за что его можно было бы признать своим.
Но коли не свое…
То, что началось, невозможно было описать словами. А если бы нарисовать — так получилась бы дремучая чащоба, в которой только что еще не было ни пути, ни тропинки, один густой мрак, и вдруг непонятно откуда пробился свет — и обозначились ветви, стволы, чуть-чуть, может, и не светом, а шорохом листвы, запахом, иной теплотой воздуха вокруг них…
А если бы сыграть — так вышло бы, словно совсем маленькие дети в шесть ручонок трогают клавиши, и вдруг несколько нот подряд сложились отчетливой мелодией, словно клавесин задал вопрос, заведомо не имеющий ответа.
Ровнюшки… На придворном маскараде их было бы не отличить…
Аксюша повернулась и огляделась.
Вещей Андрея не было нигде. Умница Прасковья прибрала в чуланчик тот кафтан с камзолом и те штаны, в которых его привезли. Догадывалась, что барыня пойдет их искать. Хитрая Парашка! Она и тетку Анну Тимофеевну подговорила с Аксюшей ночевать. Вот тетка прикорнула в кресле, свесив на грудь голову в богатом кружевном чепце, вон и сестрица Глаша на скамеечке. Ночь их сморила…
Ночь… Непонятно, когда и наступила.
Спасительное полнолуние! Хотя и горит лампадка перед образом, но без лунного света в спальне впору пробираться на ощупь. Это только ранним утром солнце будит их… будило…
Аксюша пошла искать, отыскала и положила на постель мужнин кафтан с камзолом, штаны, чулки. Потом быстро сбросила платье и осталась в нижней рубахе.
Она некоторое время глядела на разложенную одежду. Эта одежда не могла сохранить тепла Андреева тела, так горевшего в тот день… и сгоревшего… Когда Аксюша вытаскивала вещи, то впопыхах и бездумно схватила их в охапку, теперь же на нее напал страх — боязнь прикосновения. Наконец она тихонько погладила камзол. Ткань была шелковиста. Ксения взяла ее на руки, как дитя, подведя ладошки снизу, и донесла до лица. Прохлада и легкий запах пота, ничего больше…
Она боялась, что штаны окажутся узки, но зря — сошлись, точно на нее шиты. Распялила на руках камзол. Тут оказалось, что все же Андрей был повыше, просто мерились они, когда Ксения была в башмачках на немалых каблуках. Застегнула камзол — на груди сошелся с трудом. Надела сверху кафтан. Широковат и длинноват… Повернулась к зеркалу.
Знакомый образ в нем, в темно-туманном, обозначился. Статный, затянутый в зеленое стан, щегольские красные штаны на стройных ногах. А лицо…
Андрюшенька!
Вот чье лицо! Как же сразу-то не признала?..
Выходит, вымолила она его? Не умрет теперь без покаяния? Выходит, есть Божья справедливость?
Аксюша не поняла, когда вспыхнули свечи в канделябрах по обе стороны высокого темного стекла. Получилось странно — словно она стоит в полумраке, но там, за проемом рамы, — светлое помещение, и в нем — Андрей.
Аксюша боялась пошевелиться. И он тоже.
Но сколько же можно так стоять?
Она протянула руки к живому и онемевшему от радости мужу.
Он протянул руки к ней.
— Андрюшенька… — прошептала она.
— Аксиньюшка… — прозвучало в ответ.
— Милый!..
И одновременно шевельнулись его губы, а лицо исказилось мукой:
— Спаси меня!..
Она все вспомнила.
— Да, да, да! — закричала она. — Да! Да!..
Тетушка Анна Тимофеевна, чуть не свалилась с кресел, замахала спросонья руками. Глаша вскочила, споткнулась, упала на одно колено. И тут же дверь отворилась, торопливо вошла строгая Прасковья.
— Аксиньюшка, голубушка моя, ты что это затеяла?!
Она кинулась обнять хозяйку и, обнимая, стянуть с нее одежду мертвого мужа. Но Аксюша извернулась и выбежала на лестницу. В одних чулках она спустилась вниз, пробежала по коридору, толкнула дверь и выскочила на крыльцо.
Ночь. И если выйти на улицу — всякий издали скажет, что Андрей Петров шагает. Всякий! И ближе подойдет, в лицо заглянет — тоже Андреем Федоровичем назовет.
— Да?..
— Да!
Мысль, что посетила и вылилась в слова, ошеломила Ксению. Она была удивительной простоты, и Ксения не ощутила, что простота эта — как во сне, когда возникают причудливые связи между вещами и кажутся единственно возможными.
Ее состояние не было сном или грезами наяву — это все же было бодрствование, но от усталости какое-то просветленно-обостренное, на грани вещего сна.
Она улыбнулась — да, путь обозначился!
Подняла голову к небу и произнесла отчетливо, хотя и негромко:
— Положи душу свою за други своя.
Кричать было незачем — Бог и так услышит.

* * *

— Да побойся Бога! — твердила, ходя следом, Прасковья. — Да что люди-то скажут?..
— А чего им говорить? Схоронил я свою Аксиньюшку, хочу ее вещицы бедным раздать, и платьица, и рубашечки, и чулочки…
На пол из комода полетело белье, образовав неровную бело-розовую кучку.
— Аксинья! Очнись! — Прасковья что было силы принялась трясти сгорбившуюся фигурку в широковатом зеленом кафтане.
— Да что ты говоришь, Параша? Что ты покойницу зря поминаешь? Умерла моя Аксиньюшка, царствие ей небесное, а я вот остался. Я еще долго жить буду.
— Да что же мне, отца Василия звать? Чтобы он пришел и сказал: Андрей Федорович умер, а ты, барыня Аксинья Григорьевна, жить осталась?
— А зови, милая. Придет он и скажет: день добрый, сударь Андрей Федорович, каково тебе без твоей Аксюши? Померла, бедная, без покаяния, тебе теперь за нее по гроб дней твоих молиться… Пока не замолишь — страдать будет, чая от тебя лишь спасения…
Прасковья в изумлении следила, как вываливались на пол платья, простыни, наволочки, шубка…
— Я — Андрей Федорович, — слышала она ровный голос. — С чего вы все решили, будто я умер? Умерла Аксиньюшка, а я вот жив, слава Богу. Есть кому за нее молиться… Вещицы раздам, сам странствовать пойду… А ты, Параша, тут живи. Деньги наши с Аксиньюшкой возьми в шкатулке, в церковь снеси, пусть там молятся за упокой души рабы Божьей Ксении. А сама живи себе и бедных сюда даром жить пускай…
Прасковья решительно вышла из комнаты.
Скоро она уже была у отца Василия.
— Как быть-то, батюшка? — спросила, рассказав, чему была свидетельницей. — Имущество-то свое раздаст, опомнится — хвать, а его уже и нет. Дом мне отдать решила.
— Ты ступай-ка к начальству покойного. Ей ведь как вдове за него еще и пенсион положен. Пусть придет кто-нибудь, вразумит, запретит. А я как быть — право, не ведаю…
Батюшка помолчал.
— Надо же, что на ум взбрело… Помереть без покаяния додумалась вместо мужа — как будто Господь с небес не разберет, кто муж, а кто жена…
Поглядел на озадаченную Прасковью:
— А ты ей не потворствуй! Или потворствуй, но в меру… чтобы с собой чего не сотворила…
— Не сотворит, батюшка. Она сказывала — я-де теперь Андрей Федорович, я долго жить стану.
— Поглядим…

* * *

Дом был пуст. Горничной Даши — и той Прасковья не докричалась.
Жалкое и страшноватое зрелище он собой являл: все двери распахнуты, все сундуки и шкафы повывернуты. Ни тебе посуды, ни подушки хоть одной…
Прасковья пошла к себе в комнатку. Ее вещей Аксинья Григорьевна не тронула, более того — на столе Прасковья обнаружила красивые чашки, видать — подарок.
Очевидно, крепко втемяшилось в голову отчаявшейся барыне, что дом останется ее надежной Параше, с самого венчания и переезда — домоуправительнице.
Прасковья села на кровать и задумалась. Нужно было что-то предпринять. Как велел батюшка, идти к начальству покойного Андрея Федоровича. Искать себе занятие — дом домом, а в нем недолго и с голода помереть. Жалование-то платить некому, хозяин — в гробу, хозяйка с ума сбрела.
Ох, хозяин…
Маша, нашептывая Кате на ушко, была права — Прасковья как раз хозяина-то и любила, куда больше хозяйки. Аксинья Григорьевна была чересчур молода, весела, звонкоголоса, чересчур шустра для основательной Прасковьи. За годы службы Прасковья, понятно, к ней привязалась и жалела, что Бог не послал деточек. Однако барин, Андрей Федорович, — это было иное, иное…
Когда он, готовясь к концерту, разучивал легкомысленно-нежные песенки, Прасковья тихонько подслушивала. Уж очень складно получалось у неизвестного ей сочинителя про любовь, а выразительный голос доносил радость и печаль до самой глубины души. И больше за барина, чем за барыню, беспокоилась Прасковья, что нет детей. Уж его-то сыночка она бы холила и лелеяла!..
О своих и не мечтала. Не нравилась она здешним кавалерам, хоть тресни. За спиной ее называли ломовой лошадью, она знала про это и не обижалась. Лошадь — тоже тварь Божья, и не из худших, в поте лица хлеб зарабатывает, сказала как-то Прасковья Даше и долго не могла понять, отчего молоденькая горничная так весело расхохоталась.
Но теперь нет ни хозяина, ни хозяйки, а что-то надо решать.-
— Параша! Паранюшка! — зазвенел голос во дворе.
Прасковья выглянула в окно. Там стояла Катя и озиралась по сторонам.
— Тут я! — приоткрыв створку, Прасковья выглянула.
— Параша, беги скорее! Барыня твоя у Сытина рынка бродит! Мальчишки за ней увязались! Сейчас оттуда Савельевых дочка прибежала — смеху, говорит! Все ее трогают и спрашивают, а она отвечает — не троньте, я Андрей Федорович! Беги скорее, забери ее!
Но, когда Прасковья добежала до рынка, Аксиньи Григорьевны там уже не было, и никто не умел объяснить, куда подевалась.
Она расспрашивала старушек, из тех, что брали корзинку яблок или груш за двадцать копеек, а продавали по две копейки за десяток.
— Ох, мать моя… И не признать-то сразу! Идет в этом кафтанище, уже изгваздан где-то, волосики висят нечесаные, глядит по сторонам, словно бы ищет чего-то, и бормочет, и бормочет!.. Страсти!..
Прасковья поспешила туда, где, по ее разумению, могла бы оказаться Аксинья Григорьевна, — к берегу реки Карповки. Ей доводилось слышать, как безумцы, нагулявшись, спешат утопиться. Среди детей, играющих у воды, она не увидела фигуры в мешковатом зеленом кафтане, красных штанах и треуголке. Но барыня непременно была где-то поблизости.
— Аксинья Григорьевна! — принялась во весь голос звать Прасковья.
Детям было не до нее, а барыня не отозвалась.
Вдруг Прасковье сделалось как-то странно. Она не сразу поняла, что солнце ушло за тучу. Похолодало вроде самую малость, однако дети засуетились. Повеяло непогодой, стремительно собирался дождь. И он хлынул, разогнав ребятню.
Прасковья, уверенная, что барыня прячется неподалеку, стояла под разлапистым кленом и звала, что было мочи.
Того только недоставало, чтобы барыня, промокнув, свалилась в горячке!
Страх обострил способности Прасковьи — она поняла, что на прежнее свое имя хозяйка может не отозваться.
— Андрей Федорович! Домой ступайте! — закричала она.
Совсем неподалеку зашевелились кусты и воздвигся человек. Дождевые струи лупили по его плечам, по обвисшей треуголке.
— Тут я, голубушка, чего надо? — хрипловато спросил он.
— Андрей Федорович!.. — Прасковья ахнула и застыла.
Непостижимым образом перед ней стоял именно он — усопший хозяин. Его взгляд, мимо Прасковьи, и то, что отличало от прочих мужских и женских голосов его голос…
Этого быть не могло, Прасковья принялась креститься, а тот, кто изумил ее своим появлением, повернулся и неторопливо пошел прочь под дождем, сперва пологим берегом, потом — шлепая по мелководью.
Последние жаркие дни необычайно солнечного для здешних краев августа взяли, да и кончились — решительно, словно смертельно устали длиться.

* * *

— Постой, милая!
Юношеский певучий голос был ласков, как утренний луч в мае, что пригрел сквозь окошко спящее лицо, но еще не добрался до глаз.
Андрей Федорович невольно обернулся.
Двое юношей подзывали его к себе, не говоря более ни единого слова. Они не глядели людьми, привыкшими приказывать, а скорее сельскими молодцами в пору сенокоса. Белые рубахи и порты были из чистейшего холста, а шапок юноши не имели никаких, и светлые, до плеч кудри того, что позвал, отдавали бледным золотом, а завитки другого, чуть длиннее, чем у товарища, не только обрамлявшие высокую шею, но и двумя витушками лежащие на груди, были чуть потемнее и с бронзовым блеском. В остальном же юноши были братьями-близнецами, но нездешними — Андрей Федорович даже не знал, у мужей какого народа бывают маленькие, полные и яркие вырезные губы, темно-голубые кроткие глаза, тончайший и нежнейший овал чуть тронутого румянцем лица.
Неодобрительно поглядев на тех, кому удалось заставить его обернуться на обращенный к женщине зов, Андрей Федорович пошел прочь. Он прошагал всю долгую улицу довольно скоро, хотя спешить не собирался, у него был впереди весь день и никакой заботы, кроме этой самой ходьбы. В створе улицы его окликнули вновь.
Теперь юноши стояли, заступив дорогу. Удивительно было, как они обогнали Андрея Федоровича. Не желая поднимать на них глаз, он уставился на босые ноги — и тогда лишь пришел в подлинное недоумение.
Человек, который шлепает в распутицу босиком по петербургской грязи, имеет на ногах некие блестящие черные сапожки, которые, высохнув, отваливаются бурой пылью, если, конечно человек — неряха, не желающий, войдя в дом, помыть ноги.
У этих же был вид, словно они ступали только по воздуху.
Да так оно и было…
— Отойдем в сторонку, поговорим.
— Нам о важном потолковать надобно.
Они произнесли это, не сговариваясь и одновременно.
Андрей Федорович смешался.
Он знал — даже не верил, а знал, что настанет день, и голос, возникший необъяснимо откуда, скажет:
— Говори, в чем твоя обида.
Но он не был готов к тому, что это случится на уличном перекрестке.
— Мы к тебе с просьбой, радость. Ты уж что-нибудь одно выбери, — попросил юноша с золотистыми кудрями. — Очень нам обоим неловко получается. Ни он, ни я своей обязанности выполнить не можем.
Андрей Федорович уже начал догадываться, кто это такие. И внимательно поглядел на плечи — ему сделалось любопытно, как крепятся ангельские крылья. На иных образах их держали две парчовые перевязи крест-накрест, тут же было не понять, они остались незримы, и только ветерок от них веял тепловатый прямо в лицо.
— Коли ты — раба Ксения, так я твой ангел-хранитель до самой смерти. Но ты от имени своего отреклась и не меня призываешь. И не ведаю — отлетать ли от тебя или дальше за тобой смотреть? А вот раба Андрея ангел-хранитель. Ему бы, схоронив раба Андрея, лететь встречать новую душу, а ты не пускаешь. Вот мы с ним и маемся, я — без дела, он — не понимая, как теперь дело делать. А мы, сама знаешь, перед кем в ответе…
— Что же Он не рассудит? — спросил Андрей Федорович.
— Он ждет… — прошептал ангел-хранитель рабы Ксении. — А чего Он ждет — нам знать не дано. Мы посоветовались и к тебе стопы направили. Отпусти моего брата, вернись ко мне, радость! Не смущай нас понапрасну!
— А то ведь Он ждет, ждет, да и не захочет больше ждать, — предупредил ангел-хранитель раба Андрея. И по голосу ясно было — не свой, чужой, строг и недоволен тем, что помешали дальнейшему служению.
Андрей Федорович вздохнул.
— Это вы меня смущаете, — сказал он. — Я Аксиньюшку свою схоронил, ее грехи замаливаю, мне недосуг. Что же ты, рабы Ксении ангел-хранитель, ее от смерти без покаяния не уберег?
Ангел-хранитель рабы Божьей Ксении изумился такому упреку несказанно. Вроде и беседу они завели доверительную, беседу тех, кто знает истинное положение дел, и на тебе!
Ангел-хранитель раба Андрея посмотрел — и увидел не взгляд, а лишь ресницы. Андрей Федорович в упрямстве своем опустил взор в землю.
— Как ты можешь знать Божий замысел? — спросил ангел проникновенно.
— Не могу, — согласился Андрей Федорович. — Может, он таков, чтобы всякий испытание имел? Меня Аксиньюшкой испытывают: молебны в храмах служить велю, сам в тепле полеживая, или с молитвой пойду по миру для спасения ее души?
И поглядел в ясные глаза сперва одному, потом другому ангелу.

* * *

— Погоди, погоди, Аксиньюшка, не угнаться мне…
Голос был знакомый, хрипловатый, немолодой. Он и девичьим не был звонок, а к старости порой делался вовсе невнятен.
Андрей Федорович слышал, что старухе тяжко поспешать следом. Она, как многие городские безумцы, вздумала звать его именем покойницы-жены. Но это была старуха со знакомым голосом, которым не раз в своей келейке вычитывала одни и те же поучения гостям, навещавшим по праздникам с подарками.
Он остановился вполоборота — чтобы поскорее выслушать, что старуха имеет ему сказать, и поспешить прочь.
— Аксиньюшка… — жалко, проникновенно сказала, подходя, матушка Минодора. — Насилу тебя сыскала… Не беги прочь, послушайся… Покорись…
— Оставь, не тревожь покойницу, — произнес Андрей Федорович точно так же, как повторял ежедневно в своих скитаниях. — Зачем вы все мою Аксиньюшку тревожите?
Но монахиня словно бы и не слышала.
— Пойдем со мной, голубушка моя, поплачем вместе, сжалится над тобой Господь…
— Сжалится?..
— Слезы тебе вернет. Выплачешься — молиться вместе будем.
Матушка Минодора была двоюродной сестрой бабки, Акулины Ивановны, одной из первых насельниц Воскресенской Новодевичьей обители, а до того вела иноческий образ жизни в собственном доме. Младенцем Аксюша живмя жила в келейке, привыкнув звать инокиню бабушкой, и, выйдя замуж, постоянно ее навещала. В память о нежной привязанности покойницы Андрей Федорович не стал уходить сразу, смирился.
Видя, что норовистый беглец не выкрикивает грубое слово и не уходит, крестясь и отплевываясь, словно черта встретил, а это за ним водилось, матушка Минодора взяла Андрея Федоровича за руку
— Послушай меня, пойдем в келейку. Там образа…
— Нет, матушка, не пойду.
Образов Андрей Федорович не хотел. Лики стали для него человечьими лицами, написанными в помощь тому, кто иначе не может себе представить Христа и Богородицу. Он же даже не пытался это сделать — не имел нужды в бездонных очах юной скорбной Жены и ее Сына. Он избрал себе иное — тот ночной мрак над его головой, в котором они, несомненно, незримо пребывали, и вести с ними, затаившимися, беседу было ему легче, привольнее, слова сами шли от души, и слова обиды тоже.
— Чем же келейка плоха? Вот ты сейчас по грязи идешь, думаешь, как бы не шлепнуться, не удариться, мокро тебе, холодно, башмачки-то стоптались, и думаешь ты о башмачках, о ножках своих продрогших. А в келейке не жарко, да сухо, и мысли все в молитве…
Андрей Федорович подумал — вот начнется недоумение и суета, если попроситься в мужскую обитель! Ведь и там, поди, нечистый всем очи отвел, вздумают, будто не он, а милая Аксиньюшка проситься пришла… Как быть с ослепшими и закосневшими в слепоте своей?
— Пойдем, радость! — умоляла матушка Минодора. — Поплачем вместе, помолимся…
— Нет, матушка, — мягко, стараясь не обидеть, отвечал Андрей Федорович. — Не могу я.
— Что ж не можешь? Ты попробуй…
Монахиня чуточку хитрит, подумал Андрей Федорович, она полагает, что если заманить продрогшего человека в тепло, то разум в нем сам проснется!
— Не стану. Мне тут молиться надобно.
— На улицах? Чем же улица лучше кельи?
— Чем?
Он не хотел говорить, да вырвалось.
— Тут меня Господь видит!
И, ощутив неловкость за то, что вынужден объяснять такие простые вещи, поспешил Андрей Федорович прочь, ощущая ледяную стынь луж, которые упрямо не желал обходить. Пусть Господь видит и это…

* * *

И точно — от церковного купола молитва идет золотым снопом, как в нем один-то колосок разглядеть? Поди, вытащи колосок из сердцевины снопа…
А коли выйти ночью на открытое место, так там ты — один, и поднятое к небу лицо твое — одно. Поклонишься на все четыре стороны — и посылай вверх свою молитву, сперва, как водится, заученную, потом — как придется…
Если место удачное и душа за день приготовилась, то вскоре не станет холода, охватит жар.
Да и просто на улице — тоже ведь не всякий на ходу молится, молитва к небу одна-одинешенька поднимается, а поглядеть сверху — от кого? А от того кавалера в зеленом кафтане, в треуголке, что неспешно совершает променад, от полковника Петрова Андрея Федоровича. Сверху он, один в толпе, именно так и виден.
Вот пусть он и будет сверху виден, вдовый полковник Петров, что идет себе, бредет, да на ходу молитву творит за безвременно почившую супругу. Может, и сумеет ее грехи замолить.
Вот пусть Тот, чья воля позволила ей умереть без покаяния, и видит молитвенника!..

* * *

Незримо шли по Петербургской Стороне два ангела, похожие, как родные братья. Их крылья, полупрозрачные, словно у стрекоз, хотя и оперенные, были сложены и плоско спадали до земли, наподобие двух плащей из белого холста.
Они шли молча, словно бы прислушиваясь.
Ангелы находились между двумя точками, и одна была на земле — узкая спина в зеленом камзоле, удалявшаяся, мелькавшая впереди сквозь пеструю толпу, а другая — очевидно, в небе, незримая, откуда и должен был прийти повелевающий голос.
Ангелы который уж день надеялись на этот голос, который избавит от мучительной, неправильной, стыдной какой-то неопределенности. Но голос медлил.
— А может, и верно — испытание? — спросил тот, чьи кудри были светлее пшеничных колосьев.
— И что же? Он ждет, чтобы мы от нее отреклись и к Нему прилетели? — вопросом же отвечал другой, с кудрями, отливавшими бронзой. — И похвалит нас за это?..
— Молчи!..
Непонятно было, почему вскрикнул первый ангел — то ли крамолу почуял в словах товарища, а то ли показалось, будто с неба летит долгожданный глас.
Но опять ошиблись ангелы — тишину они услышали, весьма многозначительную, между прочим, Господню тишину.
— Время вечерней молитвы, — сказал белокурый. — Я все думаю — до сих пор не бывало, чтобы человек от своего ангела-хранителя отрекся и чужого выбрал…
— То-то и оно, что не чужого.
— Может, ты с ней останешься? — с надеждой спросил белокурый. — Ты ей нужен, ты, это твое испытание… А от меня она отреклась…
— Никогда такого не было, чтобы нас — нас! — испытывали.
— Не введи нас во искушение… — тихонько прошептал совсем расстроенный ангел-хранитель рабы Ксении.
— А вот ведь ввел… — так же, шепотом, как будто надеясь, что вольные речи не долетят до Его слуха, печально отвечал ангел-хранитель раба Андрея.
И тут Андрей Федорович обернулся.
Он единственный в толпе видел двух неземной красоты спутников, бесцельно сопровождавших его который уж день. И он, повернувшись, решительно к ним направился.
— А вот царь на коне, — сказал Андрей Федорович, протягивая ангелам копейку с полустертым всадником. — Помолитесь, убогие, за мою Аксиньюшку!
Он разжал руку — копейка упала в грязь.
Андрей Федорович покивал, глядя, как растерявшиеся ангелы смотрят под ноги, и прошел между ними, и пошагал туда, откуда пришел, бормоча невнятно молитву.

* * *

Маша была премного довольна — грязи по колено, осень в Санкт-Петербурге серая, промозглая, дождь не льет, не моросит, а водной пылью в воздухе висит, ей же распахнулась дверца нарядной кареты! Жаль только, никто из соседей не видит, как она едет в карете.
А что позвали ее туда две театральные девки — кому какое дело? Да на карете и не написано, а сами они к окошку не рвутся, смирно внутри сидят. Маша же так и старается выглянуть — неужто никого не найдется из знакомцев, чтобы увидел?.. Экая обида!..
— Экое дурачество, — не совсем уверенно сказала Лизета. — И нарочно такого не вздумать. Беспримерно!
Модное слово «беспримерно» не сходило с ее уст, как перед тем иное модное слово «болванчик». Графа, ее покровителя, такие речи до слез смешили, а жалко, что ли, старичка порадовать? Вот она и говорила самым что ни на есть новомодным языком.
— И ходит в его кафтане? — переспросила Анета. — Так это, выходит, она?..
Слухи о странном безумце, который на самом деле переряженная женщина, дошли уж и до Невского.
— Она, она! — подтвердила Маша. — Мы как раз после Успенья Богородицы смотреть ходили — точно, она!
— И в дом не заходит? Спит на церковной паперти? — выясняла Анета, припоминая слухи, которые ходили о новоявленной юродивой.
— Где спит — кто ж ее знает? А дом Парашке отдала, помнишь Парашку Антонову? Такая кобыла! То бесприданница была, теперь сразу целый дом в приданом, того гляди, к ней свататься начнут.
— Так дом отдать — это же бумаги писать надо! Дарственную, что ли! — догадалась вдруг Лизета. — Мне вот страсть как хочется домком разжиться, я и узнавала.
Маша покосилась на нее, подумав: известно, откуда у вас, у театральных, имущество берется, за что вас дарят!
— С бумагами тоже там что-то было, — отвечала. — Парашка-то испугалась — ну как родня петровская из дому выгонит? Пошла прямо во дворец! До самого начальства добралась. Как-то глядим — карета у дома останавливается, конные рядом! Из кареты монах выходит и — в дом. Потом Парашка объяснила — бывший полковника начальник приезжал, она к нему нарочно Аксинью приводила. Та пришла…
— Монах? — не сразу поняла Лизета.
— Да отец Лаврентий, поди! Он ведь хором заправляет — вот и начальство, — объяснила Анета. — Так пришла — и что же?
— В дом не вошла, в саду ее тот монах уговаривал. Потом Парашка рассказывала: диву далась, до чего Аксинья Григорьевна разумно отвечала. Только на имя не откликалась — а чтобы звали Андреем Федоровичем. И как-то они договорились, чтобы Парашке в доме жить. Правда, к тому времени она, Аксинья, чуть ли все имущество в церковь потаскала. Охапками носила и на паперть клала. А Парашке много ли надо? Ее-то комнатка цела.
— Поедем, ма шер, поглядим! — решила Лизета. — До сих пор только в жалостных пиесах от любви с ума сбредали, а тут — наяву!
— Крепко же она его любила… — Анета призадумалась.
До сих пор она в своих шалостях и проказах вовсе не брала в расчет жену полковника Петрова. Оказалось — жена-то со своей любовью оказалась куда как выше нее, хотя и трудно было в этом признаться…
После ужасной ночи Анета сперва была сама не своя. Дуня привезла ее домой рыдающую, два дня выхаживала, слушая от нее покаянные речи. Анета сгоряча винила во всем себя, даже в монастырь собиралась бежать, но прислали из театра — через день давали балет «Торжество Амура», в котором Лизета была Венерой, а Анета — главной нимфой.
— Никуда не поеду! Пусть хоть за косу в театр проклятый волокут! — сказала Анета Дуне.
Часа за три до спектакля она села перед зеркалом.
Оттуда на нее глядела бледненькая, осунувшаяся девочка, куда моложе, чем полагалось бы на самом деле. Это танцовщице даже понравилось. Дуня застала ее за важным занятием — она прикладывала к лицу ленты блеклых тонов, как научила ее говорить Лизета — машинально, руки сами перебирали клубочки лент, сами подносили к щекам. Умница Дуня замерла, чтобы не помешать, не спугнуть. Еще через час барыня спросила умываться, свежих чулочков, того-сего — и как-то незаметно собралась…
Дуня молчала — боялась напомнить о скорби, не то опять разрыдается. А бояться-то и не следовало — Анета за два дня попросту устала от неожиданно бурного чувства, и ее душа требовала покоя примерно так же, как ее тело, наломавшись в экзерсисе и в спектакле, требует кушетки и мягкой скамеечки под ноги.
Лизета, привезя подружку поздно вечером, тихонько расспросила на лестнице горничную — и тоже весьма благоразумно не напоминала о полковнике Петрове, пока диковинная новость о его вдове не добралась и до театра. Тогда Анета, не веря ушам, пожелала узнать правду. И вот эта правда ее несколько ошарашила…
Ей казалось, что невозможно больше, ярче, пламеннее любить, чем любила она в те минуты, когда карета с умирающим катила по Большой Гарнизонной. Не бывает чувство большей остроты, думала Анета, дал Господь дойти до самого края, познать то, что немногим лишь суждено, оказалось — нет, кто-то, оказавшись на том же самом краю, кинулся вслед за любовью в бездну…
Но можно ли тут говорить о силе чувства? Или это — иное? Недоступное обычным людям, и танцоркам театральным — в том числе?
Лизета, верная подружка, хотя при случае язва препорядочная, сообразила, каким словом помочь Анете.
— Не хотела бы я до такой любви дожить, чтобы через нее разума лишиться, — сказала она и тут же дала неожиданное и оттого тем более сильное доказательство своей приязни: — А в самом деле, что нам на нее любоваться? Довезем Машу — да и поедем домой! Погоди, душа моя, настанут холода — она живенько в разум придет. И с любовью своею вместе…

* * *

— Аксинья! — позвал глубокий мужской голос.
Андрей Федорович даже не повернулся. У него было намечено пройти до рассвета от Сытина рынка до Тучкова буяна, потом по наплавному мосту — на Васильевский остров к Смоленскому кладбищу. Что-то полюбилось оно Андрею Федоровичу. Помолясь на кладбище, можно и в обратный путь пускаться. Мало ли какую Аксинью зовет привыкший к повиновению мужчина?
— Аксинья!
Шаги догнали Андрея Федоровича и пошли совсем рядом, в лад.
— Ну что ты сама маешься и сродственников изводишь?
Свистящий шорох тяжелого шелка означал, что идущий рядом — лицо духовного звания, да и не из простых.
— Да повернись, когда с тобой говорят!
Пусть та Аксинья поворачивается, беззвучно отвечал Андрей Федорович. И незачем кричать добрым людям в уши, отвлекая от вычитывания положенных на эту ночь молитв.
Некоторое время они шли рядом. Если бы Андрей Федорович хотя повернул голову, то обнаружил бы, что его ночной спутник — высокий и статный священник, надо полагать — потомственный, ибо уверенность его в своем праве была безгранична.
Уж не гордыня ли мешает мне сказать этому батюшке слово, подумал Андрей Федорович между двумя «Богородице, Дево, радуйся». А его-то — уж точно гордыня гонит по петербургской окраине Бог весть куда, невместно ему отступаться, раз уж отправился на ночь глядя читать проповедь юродивому!
Радость, возникшая от ощущения, что удалось прихватить ненужного спутника на грехе, сперва даже не показалась стыдной.
— Андрей Федорович, — не слишком уверенно окликнул батюшка.
Вот теперь можно было повернуть к нему лицо.
— Андрей Федорович, послушай доброго слова, вернись домой. Что ты, право? Осень близко. Лучше ли будет, коли тебя дождь и холод под крышу загонят? А так — своей волей вернешься. Молиться-то и под крышей можно. А то, хочешь, в храме Божьем хоть весь день поклоны бей. И в монастырь постричься можно. Зачем же по улицам ходить, народ смущать?
Ага, подумал Андрей Федорович, смута им не по нраву. Не умеют умершую без покаяния Аксиньюшку отмолить — а туда же, с советами являются!
— Андрей Федорович! Люди же смеются. Слоняешься, прости Господи, пристанища не имея, как Вечный Жид!
Сравнение Андрею Федоровичу не понравилось.
— Вечный Жид — дурак, — твердо сказал он.
— Это почему же?
— А вот покрестился бы — и остался без греха. И помер себе спокойно…
Мысль, на которую невольно навел Андрея Федоровича незнакомый батюшка, стала развиваться неудержимо.
— Уж ему-то креститься сам Бог велел. Кому другому нужно было в Христа уверовать, а ему и этого не требовалось — что Христос есть, он ЗНАЛ! Уж коли не он — кто еще бы это ЗНАЛ? Коли по слову Христову идешь да идешь — стало быть, слово-то — Божье, а?
Чтобы выпалить это, Андрей Федорович даже остановился.
— Экие у тебя мысли еретические! — возразил, растерявшись, батюшка. Это показалось Андрею Федоровичу странным — как мысль о крещении может быть еретической? Но батюшка имел в виду иное.
— Выходит, и тебе Господь сказал — «иди»? Гордыня это, Андрей Федорович, гордыня тебя гонит!
— Это Вечного Жида гордыня гонит, смириться перед Христом не дает. А меня… а мне…
— Тебе, выходит, тоже сказано — «иди»?
Андрей Федорович покачал головой.
— Я великий грешник. Но коли Господь мне сейчас скажет «стой», отвечу — прости, Господи, грехов еще не замолил, ни своих, ни Аксиньюшки.
— Гордыня!
— Пускай…
Ошарашив священника этим признанием, Андрей Федорович торопливо пошел прочь. Батюшка же остался стоять, шепча молитву и крестясь. Такое он видел впервые.

* * *

Вельможа был юн и миловиден. Прекрасная карьера перед ним раскрывалась, как многообещающий корсаж прелестницы, и точно так же жизнь обещалась вечно быть теплой и розовой.
Оставшись рано без родителей, в восемнадцать лет женившись по удачному выбору тетки-опекунши, невольно полюбившись всем придворным родственникам и государыне, наслаждаясь подлинной роскошью, вельможа тем не менее осознавал, что окружающие его райские кущи — не постоянное состояние мира Божьего. Где-то на улицах — а улицы он видел из окна кареты, зимой — санного возка, — было нечто иное, от чего жизнь его пока оберегала.
Об улице он и завел речь с духовным своим отцом после хорошего, поваром-французом затеянного обеда.
Духовника вельможа выбрал, сообразуясь с тем обстоятельством, что человек, подверженный древнему благочестию, заведомо ничего в придворной жизни не поймет и будет лишь домогаться на исповеди совершенно ненужных ему подробностей. Приятель рекомендовал некого молодого батюшку, общего любимца.
Они сошлись и подружились. То есть до такой степени, что их юные жены также сошлись и подружились, тем более что обе имели маленьких детей и хотели о них заботиться наилучшим образом.
Вельможа усвоил искусство приятной беседы, а духовный отец, ненамного его старше, также умел беседу поддержать, и выходило, что за чашкой ароматного кофея они неназойливо перебирали весьма важные для духовного развития темы и, не горячась, вели тонкий, увлекательный, никогда чересчур далеко не заводящий спор.
Для таких бесед служила прелестная гостиная в зеленоватых тонах, разумеется, отделанная бронзой, особенно один ее уголок, где под часами в тяжелых завитках и парными канделябрами стояли два стула с решетчатыми спинками и красного дерева столик на тонких ланьих ножках. Там помещалось все необходимое, а чтобы лакей не вторгался с услугами, большой кофейник ставили на консоль под часами. Сюда порой вельможу приглашала завтракать жена — она тоже полюбила это местечко. Для таких случаев у камина стоял и детский стульчик, предназначенный для двухлетнего младенца. Родителям было приятно баловать дитя печеньем — под строгим присмотром мамки и кормилицы, впрочем.
Зеленоватая гостиная превосходно принимала густо-лиловый шелк новой рясы священника — подарок вельможи, и тот сидел у окна, осененный зеленовато-бронзового цвета портьерой, как подлинный подарок живописцу, тем более что лицом был хорош, большеглаз и чернобров, а бороду носил недлинную, чуть раздвоенную и даже ароматную — об этом особливо заботилась юная попадья.
— О полковника Петрова жене слыхивал? — спросил вельможа. — Воля твоя, а тут что-то надобно предпринять. Бегает по улицам в придворном мундире!
— Господь ее посетил, — отвечал священник, прекрасно понимая, что вельможе охота не возмущаться, а обсудить занимательное происшествие. — А люди и дивятся…
— На то обители есть… — вельможа задумался, припоминая, видел ли он сам в детстве при обителях юродивых, или же об этом ему рассказывала тетка. Выплыло в памяти нехорошее лицо, но это, скорее всего, был деревенский дурачок, напугавший маленького вельможу на постоялом дворе.
— Подвиг юродства можно нести и не в обители.
— Подвиг юродства? Какой же подвиг? Молодая вдовушка по мужу затосковала и умом тронулась — так ее лечить надобно.
— Лечить-то можно, да не хочет. Ведь она не с ума сбрела, ложку мимо рта несет, а у нее все складно. Когда она домишко свой домоправительнице оставила и на улицу перебралась, родня восстала — мол, не может безумная сделки совершать. Так она весьма толково доказала, что, будучи в здравом уме и твердой памяти, домишко отдает, и бумаги подписала. И опять жить на улицу ушла.
— А при дворе и не слыхали! Точно ли подписала все бумаги и опять на улицу подалась? — вельможа предвкушал, как расскажет занятную новость сегодня вечером в одной гостиной, куда приезжал без жены, а жена, может, и знала, да молчала…
— Сам не видал, а люди сказывали.
— Уж не домоправительница ли ее с толку сбила? Домишко-то денег стоит.
— Как знать.
— Диковинный случай. Бывало, что вдовы через неделю после похорон с женихами под венец убегали. Бывало, что постриг принимали — и даже прехорошенькие… Бывало, дома запирались, годами света Божьего не видели. А чтобы в мужском — по улицам? Что, батюшка, отцы церкви об этом сказать изволили?
— Мужское носить — грех.
— Уж такой ли грех?
Они переглянулись. На придворных маскарадах дамы частенько появлялись в мужском, сама императрица Елизавета Петровна пример подавала. Была она высока, статна, и мундир чудо как шел к ней, позволяя уж заодно показать стройную, невзирая на полноту, ногу. С ней соперничала молодая жена наследника, великая княгиня Екатерина Алексеевна. Про эту, впрочем, говорили, что мужское платье надевает не только в маскарад, а и выходит в нем из дворца…
Вельможа, вспомнив недавнее, тихо рассмеялся.
— Время, — сказал, вставая, батюшка. — Темнеет нынче рано. А снег какой повалил!
— Снег? — вельможа, вскочив, устремился к окну. — Наконец-то! Ну, теперь пойдут катанья!
Он был еще очень молод и счастлив своей молодостью. Потому и забыл мгновенно про удивительную юродивую с ее грешным замыслом — перевоплотиться в покойного мужа. Если бы вельможе кто сказал, что его красавица-жена, не перенеся скорби вдовства, тоже на такое сподвигнется, — он замахал бы на собеседника белыми, тонкими, в дорогих кружевах руками.
Смерть была для него не то чтобы далека — она была невозможна.

* * *

Ноги в дырявых башмаках распухли и уже почти не ощущали холода.
Зимняя ночь, первая по-настоящему зимняя ночь Андрея Федоровича, грозила стать и последней. И до того падал с неба мокрый снег, через несколько часов обращаясь в слякоть, но сейчас, когда приморозило, он лег ровненько, таять не собирался, и всякое заветренное место, под забором ли, у стенки ли, куда мог прилечь отдохнуть уже привычный к неудобству Андрей Федорович, стало для лежания неподходящим.
Потому он брел и брел, бормоча молитвы, пока не начал весьма ощутимо спотыкаться. Наконец Андрей Федорович увидел что-то темное на снегу, округлое, обрубок какой-то, и невольно присел.
Снег падал ему на плечи и на поникшую треуголку. Падал — да и перестал.
Ангел, не выдержав этого зрелища, раскинул крылья, принимая на них снег.
Андрей Федорович поднял голову и увидел стоящего над ним в нелепой позе ангела.
Ангел был один, другой куда-то подевался. Андрей Федорович вгляделся — вроде тот, кто ему и полагается изначально, ангел-хранитель раба Божия Андрея, с бронзовым отливом длинных кудрей и скорбью на вечно юном лице.
— От снега охраняешь? — спросил. — От снежка, от дождика, от комариков? Поди ты прочь, Христа ради!..
Встав, Андрей Федорович побрел дальше. Ангел остался, заклятый именем Христовым. Он глядел вслед — и ему в лицо веял снег, и таял, и стекал наподобие слез.
Но слезы стали стыть на покрытых легким румянцем щеках. Сделались ледяными… Упали со звоном…
Ангел поспешил следом за Андреем Федоровичем.
Он увидел подопечного сидящим у забора на корточках. Андрей Федорович съежился, невольно, сам того не желая, он пытался хоть как-то согреться. Подойти ангел не мог. Но выстроить в себе, словно музыкальную фразу из клавесинных звуков, мысль о тепле — мог. Он стал сочинять тепло, сладкое, живое, стал ловить протекавшие по сырому воздуху струйки дыханий и лепить в себе сгусток тепла, наращивать его, весь в этот сгусток ушел — оставил лишь две свои руки, чтобы держать розоватый шар — хотя и не знал, как с ним быть дальше…
Андрей Федорович повалился набок и сам, похоже, не заметил этого. Он до того устал, что не проснулся и от падения. Теперь он не стал бы отталкивать помощь.
Отовсюду ангел тянул к себе искорки тепла и уже слепил изрядный сгусток, но вдруг почувствовал, что со всех сторон наступает какой-то не слишком сильный, но ровный жар. Он, удивившись, вернулся в прежнее свое состояние и поглядел по сторонам.
Первым он увидел большого черного пса. Пес направлялся к Андрею Федоровичу неторопливо, с достоинством. Одновременно с другой стороны подошла бродячая шавка, облезлая, с лишаем на загривке. Еще три или четыре собаки шли с разных сторон, словно по приказу, сошлись у Андрея Федоровича, обступили его и легли рядом. Живая кудлатая шуба укрыла Андрея Федоровича и так осталась…
Ангел поднял глаза к небу.
Ангел вздохнул.
Он искренне возблагодарил Господа, и все же осталась для него в благодеянии некая неувязка, о которой он честно не хотел думать, более того — ему и не положено было о таких вещах думать. И тем не менее он видел, что произошло.
Господь явил милосердие.
А Андрей Федорович просил о справедливости…

* * *

— Юбки укоротить надобно вот по сих, — Анета, наклонившись, показала на ноге.
— Не много ли? — усомнилась Дуня, стоявшая перед ней на коленях. Левой рукой она зажимала подол на нужной высоте, правой держала наготове булавку.
— Коли у кого ноги кривые — так много.
Анета недаром была так решительна. У нее наметилось новое увлечение, причем весьма разумное. И она, танцуя, хотела показать ногу именно ему, своему недавнему кавалеру, чтобы он еще более страстно добивался любовных милостей.
Причем же ноги у нее были едва ли не самые стройные на театре, и она это превосходно знала. Как шутила Лизета, после родов отошедшая от танцев и окончательно ставшая певицей, румяное личико нарисовать нетрудно, на то белила и румяна в лавках есть, а ноги-то не нарисуешь.
Граф, с которым она жила, приобрел картину француза Фрагонара, и Аннета нарочно ездила ее смотреть. Картина изображала цветущий сад, двух кавалеров и даму, которая качалась перед ними на качелях, показывая ноги гораздо выше колена.
— Вот это-то им и нужно, душенька, а не твои пируэты, — сказала благоразумная подруга. — Вот ты делаешь антраша-катр, и поверь, что больше и незачем. А антраша-сиз уже ни к чему — кто там твои заноски считать станет!
Лизета очень хотела, чтобы Анета угомонилась, связала свою судьбу с богатым покровителем, а он бы со временем и замуж ее выдал, как это обычно делалось.
— А коли укоротить, то как гирлянды лягут? — спросила Дуня.
Анете предстояло танцевать одну из трех граций в балете «Амур и Психея». Гирлянда шелковых роз спускалась с левого плеча к правому боку, а по юбке другие гирлянды перекрещивались причудливым образом. По замыслу художника, внизу они достигали самого края подола.
— Подтянем повыше.
Анета была сильно озабочена соперничеством итальянок. Приехав, итальянская труппа сперва выступала при дворе, а потом синьор Локателли додумался давать представления в Летнем саду. Горожане бросились смотреть диковинку. Приманкой были две танцовщицы — Белюцци и Сакко. Любители плясок поделились соответственно на две партии и подняли вокруг итальянок превеликую суету. Нужно было что-то противопоставить нахалкам…
Дуня подколола подол и стала отцеплять гирлянды. Анета сделала два незаметных шажочка, чтобы встать ближе к окну и следить, не появится ли карета. Многообещающий поклонник обязался заехать за ней, чтобы отвезти в приятное собрание. Следовало заставить его обождать хотя бы с четверть часа. Но не больше — он еще недостаточно желал стать единственным избранником, и чрезмерные капризы были бы некстати.
— Едет…
Дуня быстро поднялась с колен и, зайдя со спины, стала расстегивать крючки театрального платья. Оно упало, Анета перешагнула через ворох палевого атласа, и тут же Дуня подхватила с постели другое, бирюзовое, и помогла хозяйке войти в него, и вздернула наверх, и принялась застегивать, Анета же тем временем надела на шею цепочку, замкнутую под самое горлышко, со свисающим прямо в декольте сердечком. Ее волосы были уже убраны, зачесаны наверх, приглажены и напудрены, на самой макушке выложены три локона колбасками, а спереди лежала дугой, двух вершков до лба не доходя, жемчужная нить — все по парижской моде.
Дуня выбежала в прихожую — сказать присланному лакею, что барыня скоро выйдет, и вернулась. Анета уже держала коробочку с мушками, выбирая — какую налепить.
— Вот эту, побольше, сюда, — подсказала Дуня, едва прикоснувшись пальцем к напудренному подбородку.
— Шаловливую? — Анета призадумалась. Выбор мушки был делом большой важности.
— Плутовку?
Эта мушка сажалась ближе ко рту. Но если налепить чуть повыше — то она уже означала готовность к галантным похождениям, что было бы преждевременно.
— Тиранку! — решила наконец Анета и приладила мушку на виске, у правого глаза. Другую — в декольте, но не слишком глубоко, чтобы не выглядело как приглашение. И, припудрив нос, поспешила вниз.
Жизнь была бы совсем прекрасна, кабы не проклятые итальянки!
Но когда нарядная карета доставила ее с поклонником в милый особнячок, когда они поднялись по лестнице — за полуоткрытыми дверьми услышали голос.
Это был сочный мужской голос, довольно сильный, поставленный. Анета даже знала певца по совместным выступлениям. Ему предстояло сегодня петь — и он готовился, распевался, пробовал низы и верха. И вдруг пропел:
— Неведомо мне то, увижусь ли с тобой, ин ты хотя в последний раз побудь со мной! Со мной… Со мной… По-будь со-о-о мной…
И не стало перил, о которые Анета оперлась рукой, не стало ярко освещенной лестницы.
На коленях, в трясущейся карете, в страшном мраке, удерживая умирающего…
Вот так они и были вместе в последний раз!..
Год назад? Ровно — год?..
Анета резко повернулась к поклоннику. Ей захотелось даже не убежать — вообще непостижимым образом исчезнуть отсюда прочь. Она не могла слышать эту песню! Или, может быть, могла бы, ведь столько времени прошло, но не видя при этом рядом с собой человека, который все равно, при величайшем желании, не мог ей дать того, что однажды не сбылось!
— Покинь тоску — иль смертный рок меня унес? Не плачь о мне, прекрасная… Пре-крас-на-я… Не трать ты слез…
Певец трудился точно так же, как сама Анета перед зеркалом, бесстыдно задрав юбки и разучивая позы. Он искал для слов господина Сумарокова наилучшее выражение, не слишком серьезное, поскольку угроза смерти в этих стихах — и та была отчаянно-залихватской, но и не слишком шаловливое — все-таки песня влагалась в уста молодого офицера…
Певец не знал, что эта песня навеки принадлежит мертвецу.

* * *

Присутствие ангела мешало. Андрею Федоровичу все казалось, что ангел слушает вполголоса читаемые молитвы и не одобряет их…
Он полагал, что ангела должно раздражать такое тупое бормотание — не ввысь, в купол храма или в чистое небо, а себе под ноги. И невольно возражал ангелу — в храме-то всякий сможет, там одна молитва с другой срастается, голос к голосу, как перышко к перышку, и слагаются белоснежные крылья для прекрасного взлета. А ты вот на улице, в суете, в толчее…
От имени ангела Андрей Федорович отвечал себе — кто ж гонит в суету и в толчею? Ты пойди в храм и погляди наконец ввысь!
И тут же он возражал — с неба-то одни купола с крестами и видны, и возносящиеся ввысь мольбы — как снопы света, кто там станет разбираться, где чья. А одинокая молитва из гущи людской, одинокая и непрерывная, наверняка видна отдельно, и виден тот, кто ее посылает, — в зеленом кафтанчике, с непокрытой головой, бывший полковник и царицын певчий, а ныне странный человек Андрей Петров.
На это ангелу возразить было нечего — так считал Андрей Федорович. Но неземной спутник не отставал. Тогда Андрей Федорович обернулся — и был поражен скорбью ангельского лика.
Очевидно, ангел, следуя за ним, оплакивал его грехи. Те, от которых не сумел уберечь.
Горько стало Андрею Федоровичу.
— Что же ты?.. — спросил он.
Вопрос длился менее мгновения. Но, как из-за облака вдруг появится, да и скроется тут же случайный луч, на осунувшемся и неумытом лице странника ожили глаза. Это были глаза растерянной женщины, с женской болью и женским упреком.
Ангел понял все и сразу.
— Что же ты допустил, чтобы твой — твой! — человек умер без покаяния? И ушел с грузом грехов своих? Что же не удержал в нем сознание еще на несколько минут? Где же ты был? Почему от глупых неурядиц хранил исправно, а в самую важную минуту взял — да и куда-то подевался? — услышал ангел вполне явственно, ибо это были не слова, а что-то иное, сжатое, стиснутое в единый взгляд неимоверной плотности, взгляд, обладающий силой и весом.
Вот и все, что позволил себе Андрей Федорович, вопреки желанию, только это, и сразу спохватился. Но ангел спохватился первым.
— Молчи!.. — прошептал он. — Молчи, Бога ради…
Андрей Федорович кивнул и пошел дальше.
Ангел — за ним.
И обоим казалось, что этого мгновения слабости сверху заметить было никак невозможно.
Андрею-то Федоровичу простительно, он сейчас соображает непонятно, ему еще и не то на ум взбредет. Но ангел-то обязан понимать?..
Обязан-то обязан. Да только казалось ему, что может он прикрыть Андрея Федоровича крылом — и сквозь то крыло ничего сверху будет не разглядеть. Хотелось ему, чтобы так было. Хотелось — да и все тут.

* * *

— А что ни говори, Петрова недостает, — сказал вельможа. — Двенадцать теноров в хоре — а такого ни у кого нет. Недаром его за пение в полковники государыня произвела.
Приятель-батюшка покосился на него — кто же не знал про любовь Елизаветы Петровны к певчим? Вот и муж ее венчанный (все о том знали, да молчали) Андрей Разумовский как ко двору попал? Да через свою мощную глотку!
— А что, верно ли, что государыня хворает? — осторожно полюбопытствовал он.
— Верно, увы… — сказав это, вельможа в полной мере проявил свое доверие к священнику, поскольку при дворе о болезни Елизаветы Петровны велено было молчать и слухов не распускать. — Но, Бог даст, обойдется. Стояли мы сегодня службу, слушал я голоса и думал — нет, с Петровым иначе звучало!
День был воскресный, многие норовили попасть в дворцовую церковь для того, что в обычные дни там пели обыкновенным напевом, а в воскресные, когда непременно являлась императрица, — особо сочиненную обедню и псалмы, которые положил на музыку итальянец Галуппи.
— Сколько уж, как нет Петрова? — И батюшка сам задумался, припоминая. — Два года!
— А что, вдова его все ходит по улицам? Не опамятовалась?
— Все ходит. И подают ей, только она все раздает другим. Любят у нас юродивых, слава Богу, с голоду помереть не дадут.
Батюшка встал, оправил рясу, подошел к окну, словно бы желая показать, как мимо недавно отстроенного особняка вельможи, ставшего украшением Васильевского острова, колоннами маршируют убогие. Да так оно, в сущности, и было: вельможа выбрал место неподалеку от Смоленского кладбища, а где и кормиться увечному, жалкому, несчастному, как не при кладбище?
— И все в мужском платье?
— И Андреем Федоровичем звать себя велит. А на ходу все за упокой жены Аксиньюшки молится — за свой, стало быть…
— А ведь такое юродство — бунт, батюшка, — сказал вельможа. И нехорошо сказал, яростно. В этот миг он даже на вид старше сделался.
Священник пожал плечами.
— Раз, другой ее мальчишки камнями забросают — тем бунт и кончится. Однажды уже пробовали — да извозчики кнутами отогнали. Да и что за бунт? Ум за разум у бабы зашел…
Батюшке не понравилась жесткость в голосе вельможи, и он попытался все свести на бабью дурость, да не вышло.
— А знаете ли, она оспаривает право Божье вершить суд, — сказал вельможа, сам дивясь своей суровости. — Угодно ему было, чтобы полковник Петров помер без покаяния — выходит, так надобно. Откуда нам знать, какие грехи числятся за полковником? Теперь уж и не вспомнить. А она слоняется, народ смущает! Стало быть, Господь неправ и несправедлив — одна Аксинья Петрова кругом права?! Погодите, в котором же это году указ был издан — чтобы нищим и увечным по Санкт-Петербургу не бродить?
— Так не истреблять же их! — воскликнул батюшка. — Бродят себе потихоньку — ну и Бог с ними… А указ не так давно и издан…
— Не так давно, чтобы уж наконец начать его исполнять? — уточнил вельможа. — Горе, а не государство… Что ты там увидел, святый отче?
— Легка на помине! Угодно ли полюбоваться? — священник отвел рукой портьеру. — Вон, вон, в зеленом…
— И в треуголке набекрень! — развеселился вельможа, глядя из высокого нарядного окна на далекую сутулую фигурку, медленно и непреклонно бредущую по лужам. — Вот коли рассудить — Петров еще молодым помер, ей, стало быть, и тридцати нет. Могла бы выйти замуж, детей нарожать, ведь сказано же — через чадородие спасется, или нет? Что бы ей не спасаться, как всему их бабьему сословию полагается? Так нет же, бродит! И ведь вся ваша братия с ней ничего поделать не может! Бродит — да и все тут!
Это уж был выпад в сторону духовных лиц, что вельможа позволял себе нечасто. Да и батюшка, при всем желании ладить с высокопоставленным приятелем, таких словечек не любил.
— Не рассуждать понапрасну, а милосердие являть, вот наша забота, — возразил батюшка. — Чем рассуждать, пошли бы да вынесли ей кусок хлеба.
Вельможа задумался.
Когда кто-то из придворных попадал хоть в кратковременную опалу, подавать ему открыто кусок хлеба было как-то неловко. Государыня добра, да ведь памяти-то ее Бог не лишил! А коли кто в опале у Всевышнего — в какие свитки, ангельские или дьявольские, будет занесен тот злополучный кусок?
— Петрушку пошлю, пусть он вынесет, — решил вельможа.
Священник тоже задумался — как, в самом деле, учитывается на небесах добро, творимое исподтишка, чужими руками? Вельможа тем временем позвонил в бронзовый голосистый колокольчик и вызвал лакея.
— Возьми, Петрушка, в буфетной ломоть хлеба побольше, посоли, потом… — вельможа показал по оконному стеклу направление, — догонишь юродивую, отдашь. Беги живо!
— Похвально, — сказал священник. Он никогда не корил приятеля сразу, потому что дружбой с вельможей весьма дорожил. Потом, может, и неделю спустя, ввертывал в речь нарочно подобранные слова из Священного Писания, заставляя собеседника задуматься и припомнить то, что имелось в виду.
— Петрушке, поди, тот кусок и зачтется! — усмехнулся вельможа. После чего перешел к делу — близился престольный праздник, и он хотел знать, сколько и чего потребно для украшения храма.
Петрушка возник в дверях бесшумно, повесив голову, всем видом являя скорбь.
— Что еще? — удивленный явлением лакея без спросу, но еще не сердито, а сперва недоуменно спросил вельможа.
— Не берет Андрей Федорович…
И лакей предъявил действительно большой, по середке ковриги резанный и толстый, в два пальца, ломоть.
Священник опустил глаза.
Он понял, кому и как этот ломоть зачтется…

* * *

Ангелу безумно хотелось оправдаться перед Андреем Федоровичем. Он только не знал — как?
Коли начать вслух каяться — не уберег, мол, подопечного, раба Божия Андрея, то и услышит в ответ: опомнись, вот он я — раб Божий Андрей, а плачет пусть тот, кто не уберег рабу Божью Ксению!
Оставалось одно — как-то внушить, что все ангелы-хранители хранят лишь до поры, а наступает миг — и им делается ясно, что следует отступиться. Или старость доходит до той степени, когда подопечному лучше переселяться в вечные пределы, или количество грехов превысило допустимое, или — что происходит довольно часто — подопечному и на ум не взойдет в опасности призвать своего ангела.
Ангел, сопровождая теперь Андрея Федоровича постоянно, являлся ему незримо для прочих, но выбирал время, когда тот мог поддержать беседу. Поступал он так потому, что не раз и не два слышал суровое «Уйди, Христа ради!» и оставался, словно прикованный к каменному столбу, пока Андрей Федорович не отходил довольно далеко.
Сейчас время выдалось подходящее. Подопечный, побродив по Сытину рынку, получил несколько калачей. Все, кроме одного, отдал детям, а с последним ушел в сторонку — перекусить. Горячей пищи он уже давно не принимал.
Они сидели рядышком на берегу Кронверкского пролива, на бревне. Зима все никак не наступала, было промозгло и мрачно. Даже сейчас, накануне Рождества, еще не выпало настоящего снега. Ангел, жалея подопечного, простер за его спиной крыло, пытаясь оберечь от ветра.
— Горький будет праздник, — сказал ангел, — ох, горький.
— А ты почем знаешь? — осведомился уже притерпевшийся к спутнику Андрей Федорович.
— В небо гляжу — и вижу. Погляди и ты, радость…
Ничего хорошего не увидел в этом сером, низком, бессолнечном небе Андрей Федорович, кроме разве что смутного просвета впереди, над Петропавловской крепостью, а может, и чуть подальше.
— Правее, — посоветовал ангел. — Видишь — летит… улетает… и плачет, бедненький, а помочь не может… срок вышел…
— Государыне? — догадался Андрей Федорович.
— Государыне. Исповедовали ее и причастили…
Вот этого ему говорить и не следовало.
— Исповедовали? Причастили Святых Тайн? — вскочив, спросил Андрей Федорович. — Об этом он позаботился — так чего ж не лететь? Она-то с Христом умирает, не в беспамятстве! Чего ж ему-то горевать? Он свой долг исполнил — и пусть себе летит! Он-то долг исполнил!
— Да что ты?.. — забормотал ангел. — Государыня же! Вокруг столько народу!.. И все над ней трепещут!..
Он хотел было сказать, что исповедь и причастие состоялись бы непременно, ангелу не было нужды о них заботиться, но Андрей Федорович уже бежал в сторону Сытного рынка, уже кричал на бегу:
— Пеките блины! Пеките блины! Скоро вся Россия будет печь блины!
— Постой, Андрей Федорович! — остановила знакомая старушка. — Какие блины? У кого поминки-то?
— Ох, будут поминки! Пеки, милая, блины, — чуть ли не на ухо прошептал старушке Андрей Федорович и побежал дальше по лужам, с криком, скользя и размахивая руками, чтобы не поскользнуться.
Ангел взмыл ввысь.
Все получалось не так…
Было 24 декабря 1761 года.

* * *

Карета с опущенными занавесками катила по пустынной улице. Она везла двоих — всеобщего при дворе любимца, тайного устроителя особых дел и при государе, и при государыне, Льва Александровича Нарышкина и танцовщицу ораниенбаумского театра Анету Кожухову.
Оба были погружены в раздумья — каждый, понятное дело, в свои.
Нарышкин думал, что лучше всего иметь дело с театральными девками — они слушаться приучены. Они понимают, что коли рассердить знатного человека — на другой день из театра выкинут. А на княгиню какую-нибудь не то что прикрикнуть — косо поглядеть не смей!
Недавно был он в немалом ужасе как раз из-за княгини Куракиной.
Государь еще в юные годы завел себе метрессу — графа Воронцова дочку Лизу, которую за неопрятность сам же прозвал «распустехой Романовной». Чем-то эта низкорослая, широколицая и в молодые годы уже обрюзглая девица сумела его присушить — и, став после теткиной смерти государем, Петр Федорович ее при своей особе сперва оставил. Потом же заметил наконец, что многие дамы ни в чем бы ему не отказали, стоит лишь дать знак. По части знаков служил ему именно Нарышкин. И, бывши послан с известным поручением к красавице Куракиной, отказа не получил, а ночью повез ее на амурное свидание. Повез тайно — ни государь, ни верноподданный не желали, чтобы распустеха Романовна им в напудренные космы вцепилась. Поутру Нарышкин в такой же тайне повез Куракину домой — но шалая княгиня нарочно все распахивала занавески кареты, чтобы всякий видел — ее от государя везут, с кем она ночь ночевала! Не раз и не два прошиб пот Нарышкина, пока он этот беспокойный груз домой доставил…
Зато Анета сидела тихонько. И царедворец даже догадывался, о чем театральная девка думала. Ей хотелось упрочить свое положение. Перейдя в ораниенбаумскую труппу, она полагала там избавиться от итальянок, но и интриганка Белюцци из прогоревшей труппы Локателли туда же устремилась.
Когда итальянец Кальцеваро впопыхах поставил к коронации государя аллегорическое танцевальное действо «Золотая ветка», Анета вроде и блеснула красой и мастерством, но шустрая итальянка показала такие бризе и пируэты, что никто даже не понял сперва — что она такое вытворяет. Однако приметил государь не тощую низкорослую Белюцци, а все же Анету, о чем до ее сведения и довели преисправно.
И вот она ехала за своей будущей славой.
Ехала, надо сказать, глухими улочками — опытный Нарышкин собирался провести ее во дворец с заднего крыльца.
Санкт-Петербург спал. Но не весь — опомнившись после смерти Елизаветы Петровны, жители понемногу стали веселиться, хоть и при закрытых ставнях.
Ночная тишина обостряла звуки, сокращала расстояния. И потому Анета не могла бы сказать, далеко или близко пьяноватые мужские голоса поют похабную песню про капитанскую дочку.
Возможно, это веселились офицеры в трактире. Скорее всего, именно так…
Песня смолкла. Слышался лишь глуховатый стук копыт. Слава приближалась! Слава ждала Анету в ближайшие после этой ночи месяцы! Избавить ораниенбаумскую труппу от итальянки — это раз. Повывести гнусный итальянский обычай, когда поклонники приносят с собой дощечки, связанные ленточкой, и в знак одобрения поднимают нестерпимый треск — это два. Бездарного Кальцеваро сбыть с рук, отправить в родную его Италию, где он, очевидно, зарабатывал на жизнь, преподавая менуэт толстым купеческим дочкам, — это три…
И тут малоприятный голос глумливо запел:
— Прости, моя любезная, мой свет, прости!..
Словно молнией прошило Анету. Сколько уж лет, как нигде не звучала песня, — и надо же! Треклятая!..
Женский смех известил о том, что господа офицеры пируют с подзаборными Венерами.
— Мне сказано назавтрее в поход идти!..
Тут, как на грех, карета встала — кучер вовремя увидел лежащее прямо поперек дороги пьяное тело и погнал лакея оттащить за ноги подальше.
— Неведомо мне то, увижусь ли с тобой, ин ты хотя в последний раз побудь со мной! — пели господа офицеры уже в несколько голосов.
И было в этой песне что-то, стряхнувшее с них хмель, как стряхиваются сухие травинки с мундира и плаща после ночлега на биваке, у костра, на охапках сена, что-то подобное непозволительно раннему рассвету, прорезающему сомкнутые веки полоской нестерпимого жара, что-то, приказывающее встать и — ногу в стремя!..
Анета поняла, что офицеры и впрямь стоят вокруг стола, мало внимания обращая на притихших девиц, и поют от души, честно и грозно, весело и беззаветно.
— Покинь тоску — иль смертный рок меня унес? Не плачь о мне, прекрасная, не трать ты слёз!..
Так же задорно пел тот, кого уже целую вечность не было на свете — если не считать его безумной жены, что присвоила себе мужское имя да и слоняется по лужам Сытина рынка, уже примелькавшись и торговцам, и мальчишкам, и местным жителям.
Откуда-то издалека он, опять невовремя, пел о своей смерти и прощался, прощался, прощался!..
Нарышкин постучал в стенку кареты.
— Едем, барин, едем!
Карета тронулась.
Деревянный дворец на углу набережной Мойки и Невского, где все еще жило царское семейство, потому что новый Зимний никак не могли завершить, был уже близко.
Анета вздохнула и собралась с силами. Сейчас настанет миг, когда нужно будет внести в комнату ослепительную и победительную улыбку. Это несложно, это привычно, сколько раз улыбка выносилась на подмостки!
Только не спускать ее с уст, только не застывать в неподвижности! Анета знала: когда ее лицо замирает (век бы не знала, да зеркало доложило), ей вполне можно дать ее годы, невзирая на белила, румяна и искусно налепленные мушки.
А годы были немалые — по весне исполнилось тридцать лет.

* * *

— Остановитесь, возлюбленные!
Голос этот, полный сочувствия, звонко-трепетный, удержал Андрея Федоровича посреди шага, и точно так же повис в воздухе сопровождавший его ангел.
Люди шли, навстречу и обгоняя, и словно не замечали неподвижности одного из своих. Зато ангелы, спешившие по своим неотложным делам, услышали голос, увидели, к кому он обращен, и замерли, боясь упустить хоть единое слово.
Но как раз слова-то они и не услышали.
Не было в нем нужды.
Ведь и Андрей Федорович, и ангел прекрасно знали, что мог им сказать Голос. Они сами себе это не раз повторяли. Поэтому теперь ждали упреков, ждали и приказаний.
Молчание Господа есть пространство, в котором душа сама себе говорит правду.
— Сойди с этого странного пути, — сказал себе Андрей Федорович от Божьего имени. — Довольно было мук и страданий. Святая ложь тоже имеет пределы.
— Тебе не было приказано сопровождать человека, который сам, своей волей, призвал тебя, — сказал себе ангел. — Этот человек от горя лишился рассудка, но есть кому о нем позаботиться. Твое же место — там, где ангелы, проводившие своих людей в последний путь, ждут следующей жизни.
Андрей Федорович хотел было повторить в тысячный раз, что должен отмолить умершую без покаяния и причастия Аксиньюшку. И вдруг ощутил, что не в силах произнести этих прекрасно придуманных слов.
— А он — прощен?..
И надежда была в этих словах, и неожиданно — вызов Тому, кто так внезапно и жестоко взял у Ксении возлюбленного мужа.
— Нет?..
Ксения вздохнула.
— Испытываешь… А я и сама себя еще строже испытаю!
И не было больше рабы Ксении — а был всему Санкт-Петербургу известный Андрей Федорович. Шел он, шел, замер, беззвучно открылся несколько раз его рот, а потом пошлепал Андрей Федорович великоватыми для его ног башмаками, бормоча привычную молитву Иисусову.
И ангел, который только было собрался оправдаться, объяснить, что нельзя человеку вообще без хранителя, лишь руками развел — и поспешил следом.

* * *

Странный образ этого мира явился Андрею Федоровичу.
Он сидел на невском берегу, завернувшись в старую епанчу, и наблюдал за ледоходом. Был апрель, крупные льдины уже прошли, теперь к заливу плыла мелочь. Его поразило, что на каждом сером осколке сидит чайка. А более того — что чайки, словно договорившись, едут к заливу хвостами вперед.
И не так ли жизнь человеческая протекает, думал Андрей Федорович, плывешь и видишь целый мир, оставшийся за тобой, весь пройденный путь, и ни вершка того пути, что ждет завтра. А коли льдина столкнется с другой или еще как-то пострадает — чайка снимется и беззаботно пойдет кружить, белая и чистая… и что бы сие означало?..
Рассуждения Андрея Федоровича были в самом начале, когда он заметил, что на низком берегу кроме него и чаек есть еще кто-то. Девочка лет семи-восьми, в платке поверх шубки, спустилась к самой воде и пыталась что-то поймать прутиком. При этом опасно наклонилась…
Андрей Федорович окаменел. Позовешь — вздрогнет и упадет!
— Господи!.. — взмолился он. Вся его молитва уложилась в одно слово.
Девочка продолжала игру. Беззвучно встав, Андрей Федорович увидел, что она задерживает щепочки, заставляя их плыть в крошечную гавань, и тянется за ними все дальше и дальше. Он осторожно подошел — и не хрустнул, не скрипнул крупный речной песок. Тогда он наклонился — и с неожиданной ловкостью схватил девочку в охапку. Она закричала, забила в воздухе ногами, но Андрей Федорович уже отбежал от воды подалее и опустил ее наземь.
Увидев его лицо, девочка словно захлебнулась криком. То ли в лице было нечто, вызывающее страх, то ли — просветление, Андрей Федорович не знал, да и не задумывался. Сейчас важнее всего было — отдать ребенка матери. Он опустился перед девочкой на колени.
— Как тебя звать, голубушка? — спросил он, но не услышал ответа. Не сразу до него дошло, что слова-то и не прозвучали — голос, целыми днями пребывавший в бездействии, поскольку молитвы читались беззвучным шепотом, или при нужде срывавшийся на крик, оказался бессилен произнести сейчас тихое и ласковое слово. Серебряный голос, ангельский, неповторимый… когда же это было?..
— Как звать тебя, лапушка? — уже более внятно спросил Андрей Федорович.
— Варенькой, — отвечала девочка.
— А где ты живешь?
— А там, — девочка показала рукой.
— Давай-ка я тебя домой отведу. Негоже одной по берегу гулять. Не ровен час, поскользнешься, упадешь.
— Не упаду, — уверенно ответила девочка. — У меня знаешь кто есть? Матушка сказывала — у меня ангел-хранитель есть! Я всегда ему на ночь молюсь. Он меня бережет.
Хотел было сказать горькое слово Андрей Федорович — да удержался.
А по берегу уже шли торопливо две женщины, старая и молодая.
Увидев, что дитя беседует с коленопреклоненным мужчиной, обе кинулись на выручку. Мало ли что мужчина затевает. Но молодая, подбежав первой, вздохнула с облегчением.
— Это ты, Андрей Федорович?
— Заберите дитя. Нехорошо у воды играть, — с тем Андрей Федорович поднялся и пошел прочь. Женщина его нагнала.
— Куда ты? Вот, копеечку возьми! Как ты любишь — царь на коне!
Она протянула старую потертую копейку, и Андрей Федорович принял.
Когда женщина отошла и стала выспрашивать дочь, он повернулся. Словно почувствовав его взгляд, повернулась и Варенька.
Потом ее повели домой, и она все озиралась, а он, идя следом, так и ждал мига, когда их глаза снова встретятся. Заметив это, женщины остановились, а старенькая решительно направилась к Андрею Федоровичу.
— Сделай милость, зайди к нам, не погнушайся угощением. Ради дитяти… Мы — Голубевы, припомни, Андрей Федорович, мы тут неподалеку живем.
Андрей Федорович вздохнул. Он не знал — будет ли грехом нарушить епитимью, которую сам же на себя наложил. Когда же это он решил, что ни часа более не проведет под крышей дома? Когда?
Но и Варенька смотрела на него, не отводя глаз.
Невесомо-теплое коснулось плеча. Прикосновение ангельской руки было как дыхание. И оно чуть подтолкнуло.
Немного тепла — вот чего вдруг страстно пожелалось душе!
Дав себе слово, что визитация не затянется, Андрей Федорович кивнул.

* * *

Государыня изволит читать Вольтера!
Стало быть, хошь не хошь, садись да читай. Иначе в собрании и рот раскрыть неловко. А коли САМА к тебе с вопросом обратится — опозоришься навеки. Вот вельможа, отнюдь не желая позора, и набивал себе голову измышлениями французского философа. А в приватной беседе жаловался приятелю-батюшке: трудно увязать безверие язвительного француза с той верой, каковая имеет быть в сердце каждого порядочного человека. Государыня и службы выстаивает, и постится, и причащается, и верует вполне искренне, а надо же — Вольтером увлеклась! Вот и ходишь по самой грани — как бы не сморозить нелепицы…
— Вера тоже ведь разная бывает. Иная и такова, что не лучше безверия, — сказал батюшка. — Вон взять эту юродивую, Андрея Федоровича. Ведь она почему с ума съехала? Ей всю жизнь внушали: коли умирающий перед смертью не исповедуется — со всеми грехами на тот свет отправится. Она в это и уверовала сильнее, чем в более высокую истину. Исповедь и причастие — великое дело, да не более ведь Божьего милосердия!
Батюшка за годы знакомства с вельможей раздобрел, стал осанист, бороду отрастил знатную. И в последнее время ощутил в себе некую склонность к вольнодумству — очевидно, под влиянием высокопоставленного приятеля. То, что он говорил об известной юродивой, было бы непонятно его собратьям-священникам, особенно из тех, кто обременен семьями и кормится с треб. Сказать такому, что вера в последнее причастие должна стоять ниже веры в Божье милосердие, значит — не просто врага нажить, а донос в Синод. А этого батюшке вовсе не хотелось.
— Стало быть, потому и бродит, что перестала верить в Божье милосердие?
Вельможе беседа нравилась. Он ценил эти уединенные встречи еще и потому, что набирался в них праведных мыслей, которые не раз пригождались на служебной лестнице. Он тоже был уж не прежним красавчиком, стройность сделалась сухощавостью, вместо юного восторга был в глазах постоянный прищур — такой, чтобы желающие его, вельможу, обойти сильно бы призадумались, каким боком им это желание выйдет.
— Да и в Божью справедливость заодно. Ведь коли послал Господь тому полковнику Петрову смерть без покаяния — выходит, за что-то его покарать желал?
— А не противоречите ли вы себе, батюшка? — спросил вельможа. — Коли Бог его покарал — стало быть, он и впрямь все грехи за собой поволок, да и без последнего причастия! Так чем же ваше рассуждение умнее рассуждения юродивой?
— Тем, что я в Божье милосердие верую! — воскликнул священник.
— А коли превыше всего — Божье милосердие, стало быть, смерть без покаяния — разве что для вдовы и сироток горе, а сам покойник в обряде не больно нуждается.
— Вольтеровы еретические измышления вы, сударь, кому-нибудь иному проповедуйте.
Вельможа понял, что увлекся.
— Уж коли мы поставили превыше всего милосердие, так не милосердно ли будет этого Андрея Федоровича убрать с улиц, поместить в Новодевичью обитель, чтобы матушки там за ним доглядели? Будет в тепле, сыт, может, и к делу приставят.
Священник задумался.
— Это будет справедливость, — сказал он. — По справедливости вдова полковника Петрова должна получать пенсион за мужа, и вы сейчас придумали, как ей этот пенсион возместить. А милосердие, может, в том и заключается, чтобы человек беспрепятственно избранный путь прошел до конца… Как знать?.. Мне этого знать не дано.
Вельможа попытался вспомнить, было ли в творениях Вольтера хоть самое слово «милосердие». И не смог.

* * *

— Андрей Федорович! — окликнул извозчик. — Сделай милость, садись — подвезу, куда надобно!
Утро было такое раннее, что даже бессонные бабки-богомолки не выходили еще из ворот, торопясь в церковь. Однако извозчик, молодой парень, уже выехал на промысел. Он чаял подобрать кого-то из тех гуляк-полуночников, что лишь с рассветом встают из-за карточного стола или покидают дома прелестниц.
Андрей Федорович шел от Смоленского кладбища, где ему полюбилось молиться ночью, к Сытиному рынку. После бессонной ночи его покачивало, и он не знал, где упадет и заснет хоть на часок.
Плоть слаба — ему вдруг показалось, что в повозке можно перевести дух и доехать до тихого местечка. Да и парень понравился простым румяным лицом, расчесанными на пробор вьющимися волосами. Андрей Федорович взобрался в повозку, сел — и тут же задремал.
Извозчик сперва подстегнул лошадь и проехал довольно далеко по Большой Гарнизонной, а потом лишь обернулся спросить у седока — куда везти-то?
— Ишь ты!.. — прошептал он, глядя на спящего Андрея Федоровича и не осмеливаясь будить. — Ну, коли так…
И еще, и еще квартал проехала повозка, и ведь вывернулся из-за угла желанный гуляка в распахнутом кафтане, в плаще на одно плечо и скособоченной треуголке, по которой не иначе как метлой шлепнули, и встал, озираясь с таким видом, будто из благопристойного петербургского дома вышел вдруг в лесную чащобу.
Извозчик только вздохнул — как же быть-то? Да и проехал мимо.
Он не знал, что за его спиной, на сиденье, уже были двое — спящий Андрей Федорович и юноша в белых холщовых одеждах, рубахе и портах.
— Вставай, Андрей Федорович, нехорошо, — прикасаясь к щеке, сказал ангел. — Человека заработка лишаешь.
Но разбудить не получилось. Такая усталость погребла под собой Андрея Федоровича — ангел и не представлял, что подобное возможно. Лучше всякого пухового одеяла укрыла она Андрея Федоровича, прочнее каменной стены отгородила от мира.
— Господи, как же быть-то? — спросил ангел. — Нельзя же так весь день разъезжать. Мало грехов — так еще и этот?
Извозчик опять обернулся.
— Умаялся, — сказал он, как будто его кто слышал.
Ангел вздохнул — странная покорность извозчика судьбе его удивляла. Выехал ведь человек спозаранку, надеялся заработать (тут ангел задал немой вопрос небесной канцелярии и получил мгновенный ответ — раб Божий Петр, по прозванию Шубин, промышляющий извозом, имеет от роду двадцать четыре года, мать-вдову и двух сестриц на выданье), и надо же — подхватил седока!
Андрей Федорович зашевелился.
— Вставай, радость, вставай, душенька, — торопливо зашептал ангел. — Не то попадет нам с тобой…
— Придержи-ка, я слезу, — внятно произнес Андрей Федорович. И сошел с повозки, не глядя под ноги, потому что глаза его были закрыты.
— Бог в помощь, — пожелал ему извозчик.
Ангел прикинул — сколько бы заработал парень, если бы взял другого седока, того гуляку? И, поскольку денег у ангелов не водится, придумал иное.
Он выдернул из крыла самое крошечное пушистое перышко и быстро воткнул в щель.
Простое такое перышко, будто птичье случайно прилетело…
Перо цены не имело, но некое свойство — да. Оно притягивало взгляды. Человек, сам не понимая, на что любуется, глядел, да и только. И поближе подходил, и даже руку протягивал. А к чему — не понять…

* * *

— Что, Петя? — спросил сосед, нагнав Шубина. — Каков денек выдался?
Тот ехал шагом — лошадь малость притомилась, шаг был — что и пеший запросто нагонит.
— Спозаранку удача вышла, — отвечал Петр. — Сказывали, кто юродивого пригреет, тому — удача. Так я знаешь кого подобрал? Андрея Федоровича.
— Где ж ты его повстречал?
— А у Тучкова буяна.
— Видать, правду говорят, будто он ночью выходит в чистое поле или же на пустой берег и за нас, грешных, всю ночь молится. Оттуда, поди, шел. Надо же — шестой десяток живу, а чтобы так — впервые вижу. Я и у батюшки спрашивал — было ли, чтобы святая угодница в мужское одевалась? Он меня изругал — угодницей, говорит, кого называешь? Ослушницу? Кто ее в угодницы произвел? Какой вселенский собор? Потом припоминать стал — было, говорит, этакое, да так давно, что и не сказать когда. Была такая преподобная Мария, в мужском образе и под именем Марин постриглась во иночество. А в наше время — не положено! И понапрасну этот Андрей Федорович крещеный люд смущает. Ходил бы в юбке и кофте, в платочке, как ему от Бога велено…
— А может, и угодница. После нее народ ко мне валом повалил. И сверху все дают, и столько дают, и на завтра сговорили с утра! — похвалился Петр. — Ты нашим всем скажи — коли где ее увидят, чтобы в обиду не давали. Мальчишек кнутом отогнать, или что…
— Эй! — окликнул Петра дородный мужчина, имеющий при себе столь же основательную даму. — На Елагин остров свезешь?
В такое время дня чтобы седок до Елагина попался — это и впрямь нужна была удивительная удача.
— Ишь ты! И впрямь у тебя — как медом намазано…
Перышко из белого стало совсем прозрачным и незримым. Пора уж ему была и растаять, но вот держалось же!
И продержалось до самой темноты.

* * *

Церковь должна быть маленькая, деревянная, небогатая, с низкими сводами. В великом соборе ходишь и стоишь, задрав голову, и все с тобой рядом тоже глядят ввысь, вместо людей — одни затылки и подбородки. Да и просторно, и можешь быть в толпе сколь угодно одинок.
Выбери образ, затепли свечку — да и молись, никто своим вниманием твоей молитвы не спугнет.
Иное дело — невеликая церковка. Иной и толкнет, иная и шепнет «посторонись» весьма гневливо. Все лица — вот они, и от толчеи никак не возникнет на лицах ангельское просветление.
Но ведь не ангелов искал Христос, чтобы принести им любовь. Он и блудницей не погнушался. Это сонмище лиц малоприятно, всякая бородавка прямо тебе в нос лезет, всякая вонь изо рта ладан забивает. Но где и начать учиться любви, как не здесь? Если здесь не начнешь — то в иных местах и подавно!
Так рассуждал Андрей Федорович, стоя у паперти.
И не вошел.
Не примирившись с Божьей волей, вычеркнувшей из списков его любовь навеки… Или нет, правильнее так — навеки вычеркнувшей из списка его любовь… То есть до такой степени «навеки», что никакими молитвами ее не отмолить!..
— Взойди, Андрей Федорович, помолимся вместе, — позвал знакомый извозчик.
— Недостоин.
Сильно удивив этим словом доброго человека, он пошел прочь.
И думал о том, где бы взять смирения…

* * *

Прасковья Антонова дождалась светлого дня — к ней посватались!
Отставной унтер-офицер Иван Логинович Соловьев, бывший с фельдмаршалом Апраксиным в Пруссии, потерявший ногу в победоносном сражении при Гросс-Егерсдорфе, удачно унаследовавший от покойницы-матери немного денег и домишко, уж года четыре жил себе на Петербургской Стороне, на улице Подковыровой. Хотел жениться на соседке, зря потратил время и даже деньги, дельце не сладилось. Решив взять жену попроще, не такую зазнайку и вертушку, а чтобы вела дом и родила двоих-троих сыновей, Соловьев подумал о другой соседке.
О той отзывы были наилучшие.
Что бывшая хозяйка ей дом отказала, и по бумагам все так и есть. Что себя блюдет, одевается скромно. Что хозяйство — все на ее плечах, любую домашнюю работу знает. Что не болтлива — вот, пожалуй, наиглавнейшее!
Это он услышал от добрых людей. А своими глазами что ни день созерцал высокую, крепкую, деятельную женщину в тех годах, когда только рожать и рожать. А что на личико не красавица — так за красавицей поди-то уследи, с одной-то ногой!
Решив, что коли они друг друга знают, то и нет нужды к свахе обращаться, Соловьев принарядился и отправился свататься.
Прасковья усадила его за стол, подала кофей.
После того как хозяйка раздарила бедным имущество, ушла скитаться и который уж год близко к дому не подходила, Прасковья постановила для себя: ей приданого не копить, о наследниках не заботиться, так что деньги, которые удастся заработать шитьем и вязаньем, следует пустить на нужды дома. Пусть будет, как при покойном Андрее Федоровиче…
(Хозяйкину блажь зваться Андреем Федоровичем она знала, но в расчет не принимала и имела на то основание. Как верно догадались соседки, Прасковья любила-таки полковника Петрова, полюбила, едва услышав серебряный голос, и невысказанно желала, чтобы хоть мертвый он принадлежал ей, а барыня Аксинья Григорьевна пусть чудит, как вздумается!)
Упрямо и своенравно она делала дом таким, какой был бы по душе хозяину, и истребляла то, что в свое время завела и не уничтожила, уходя, хозяйка. И ей иногда казалось, что хозяин жив — то бродит в верхнем жилье, то отдыхает в садике. Этими мгновениями его присутствия Прасковья дорожила — они означали, что не зря она столько души вложила в разоренный дом.
Отставной унтер-офицер Соловьев ничего такого не знал, когда садился за стол и брал чашку кофея.
Он повел речь прямо и честно: сказал, что оба они одиноки и в той поре, когда уже неплохо бы иметь детей. Со своей стороны обещал продать унаследованный домишко и вложить деньги в общее хозяйство.
Прасковья выслушала его внимательно, однако если бы Соловьев знал, что за непотребная мысль ее осенила, то тут же и откланялся бы.
Дитя, которое она могла бы растить, искренне полагая, что это ей — от полковника Петрова, словно бы соткалось из пылинок, дрожащих в солнечном луче, и предстало перед Прасковьей кудрявым, темноглазым, в длинной белой рубашечке. Как было бы прекрасно остаться вдовой и более не помышлять о женихах, нося во чреве это дитя, — вот что подумала Прасковья.
Она внимательно посмотрела на Соловьева. Лицо у него было простое, круглое, усатое — лицо сорокалетнего, от неподвижности располневшего мужчины.
На полковника Петрова он вовсе не был похож… Да это бы и полбеды! Иная мысль втемяшилась в тугодумную Прасковьину голову.
Что греха таить — жило в ней все эти годы ощущение соперничества с беглой хозяйкой. Ты так — а я сяк, думала Прасковья, ты по морозцу босиком — а я ЕГО дом соблюдаю и молюсь за упокой ЕГО души, как полагается, и поминание подаю, и панихиды в Матвеевской церкви служу. А ты — в чистом поле, под кустиком!
И один Господь разберет потом, когда обе пред ним предстанем, чья верность была правильнее, достойнее!.. Если же теперь взять да на радость соседкам выскочить за Соловьева? Барыня-то, узнав, нос и задерет еще пуще. Она-то сколько ради мужа перетерпела? А негодная Парашка, побаловавшись сытым житьем, надумала, что с нее довольно непорочную невесту корчить, да и под венец собралась!
Так нет же, подумала Прасковья, не будет тебе такой радости. Ты-то норов свой сумасбродный являешь, а я — своей любви под ноги кину то, о чем мы с тобой обе, горемычные, и мечтать не могли… Вот могу же взять, и люди не осудят! А не возьму же!
— Прости, батюшка, — сказала Соловьеву Прасковья. — Не тянет меня к супружеству. Никогда не тянуло, а теперь — так и вовсе… Прости! Да впредь сюда не ходи — соседи плохое подумают.
Когда удивленный унтер-офицер откланялся и уковылял на деревянной ноге, Прасковья убрала со стола и села к окну с шитьем. Села достойно, пусть прохожие видят: все домашние дела переделаны, хозяйка отдыхает и рукодельем развлекается, и никаких лишних забот на ее лице не написано.
И ведь не объяснишь никому, что за спиной незримо живет в доме полковник Петров, живет и радуется, что все устроено по его вкусу и желанию.
Люди проходили по тихой улице, сворачивали на Большую Гарнизонную, кто — налево, кто — направо. И оттуда, из-за поворотов, возникали и проходили мимо дома. Прасковье это зрелище было лучше театра: она всех здешних знала и отмечала, кто с кем, как одеты, что несут, да и в свое ли время проходят, или во время, для них необычное…
Следя взглядом за соседкой Катей, что вместе со старшими дочерьми возвращалась от подружки, соседки Маши, Прасковья и не приметила сразу, что напротив дома стоит и неотрывно глядит в окна второго жилья некий человек.
А как приметила — при всем своем спокойствии ахнула вслух.
Барыня Аксинья Григорьевна пожаловала!
Стояла в зеленом кафтане — этот кафтан и в собачью будку на подстилку кинуть было бы зазорно! — да в треуголке, в нелепых на ее отощавшей фигуре красных штанах, грязных до умопомрачения, в башмаках на босу ногу. И глядела, глядела!..
И вид у нее был озадаченный. Как будто говорила себе Аксинья Григорьевна: ох, не следовало сюда приходить, не следовало, а ноги сами привели. Домишко небогатый — что ж ты не уймешься, зовешь, жалуешься? Нешто за тобой плохо смотрят?
Потом она неторопливо перешла улицу и коснулась рукой калитки.
Катя с дочками, узнав ее, остановилась, девчонкам велела стоять, а сама осторожно подошла.
— Вот здесь мы с Аксиньюшкой моей жили, — услышала она.
— Здравствуй, Андрей Федорович, — сказала Катя. — Не узнаешь? Соседями были.
— Узнал, милая. Ты с Аксиньюшкой моей, покойницей, дружила, — с неожиданной лаской в голосе отвечал Андрей Федорович.
Тут дверь распахнулась, на крыльцо вышла Прасковья — большая, суровая, руки заняты шитьем. Встала на крылечке — и, словно кто ей подсказал, уставилась на Аксюшу. А потом неторопливо пошла к ней, ступая увесисто, чуть враскачку. Подошла и отворила калитку.
— Вот здесь мы с Аксиньюшкой моей жили, — повторил Андрей Федорович, подняв голову и посмотрев ей в светлые глаза.
И Прасковья отвечала взглядом, в котором была не то чтобы гордость — а впрочем, может, и гордость, та, что невольно возникает у человека, совершившего нелегкий для него, но единственно верный поступок…
Сейчас, сегодня, только что Прасковья сравнялась с бывшей своей барыней в силе бессловесного и неустанного чувства. Они были на равных: та, что отдала за свою любовь рассудок, и та, что отдала за свою любовь материнство. И потому Прасковья, до сих пор не принимавшая странных деяний Аксиньи Григорьевны, вдруг приняла их, не разумом осознав, поскольку разум-то тут и не участвовал вовсе, а чувством, которое подсказало ей истину: вот теперь вы обе равно безумны…
— Жили, Андрей Федорович, — согласно отвечала Прасковья. — Зайди ко мне постного пирожка отведать. Среда, чай. Капустный уж в печи сидит, вынимать скоро.
Андрей Федорович помотал головой.
— Зайди, голубчик, — миролюбиво продолжала Прасковья. — Я в домишке твоем все на свой лад переставила, горшки и плошки новые купила, а Аксиньюшкины бедным людям раздала. Я скамью большую к бабке Никитишне снесла. Зайди, свет Андрей Федорович — все у меня иное. Зайди, не отказывай — грешно тебе…
— И то, — согласился Андрей Федорович. — Зайду.
Точно — иная посуда была в поставце, иные образа в красном углу, на иной лад сделанные треугольные расшивные привесы у образов, Прасковья заменила все, что могла, словно заранее рассчитала — как только не останется милых хозяйкиному сердцу вещей, как только домишко не сможет будить столь острых и горьких воспоминаний, тут она и пожалует.
Одного не могла знать Прасковья.
И запахи, и порядок, и сама ее повадка свидетельствовали о том, что главную свою беду домишко сохранил. Он был словно обречен не знать материнства. Был!..
— Ты, радость, не отчаивайся, — сказал Андрей Федорович, хотя широкое полное лицо бывшей домоправительницы не то что отчаяния — вообще ничего лишнего никогда не выражало. — Пошлет тебе Бог младенчика.
Ангел, незримо пришедший вместе с ним в этот брошенный дом, кивнул. Он тоже ощутил присутствие незримого дитяти. Далекое, но все же… И подивился тому, что это ощущение сперва возникло у подопечного, а потом уж у него — ангела.
— Не трави душу, Андрей Федорович! — вдруг вскрикнула Прасковья.
— А ты молись — и будет тебе младенчик! — строго сказал Андрей Федорович. — И я о тебе помолюсь.
Затем он взял со стола, с прикрытого салфеткой блюда, два пирога, сунул их в карман, повернулся и, не благодаря за пироги, не прощаясь, пошел прочь — замаливать грех.
Грех был — в воспоминании. О том, как то ли хотелось, а то ли не хотелось ребенка, потому что сердце боялось делить надвое любовь, предназначенную одному человеку. И это было воспоминание не мужское! Но грех ли?
Может, светлые ангелы в небесах только того и ждали, чтобы возрадоваться — опамятовалась глупая баба, себя вспомнила, прекратила свои детские хитрости. И тот, что ходит следом неотвязно, виновник всех бед, норовящий искупить вину, — тоже.
Придется, видно, всем тем ангелам слезами умыться!
Ибо умерла грешница Аксиньюшка без покаяния, а безутешный муж, Андрей Федорович, ходит по свету, сам себя крова лишив, и замаливает ее грехи.
Так-то, ангелы любезные…

* * *

Бывают прекрасные такие деньки, когда сперва и вставать-то неохота, потому что сумрачно за окошком, а потом плохие мысли одолевают. Одно не сбылось, другое не сбылось, третье — а кто виноват?
Вздумала себе Анета за государя-императора держаться — где он, государь? На том свете! Ничего для нее, слава Богу, сделать не успел. Но хуже злых врагов, которые нашли бы, чем уязвить бывшую фаворитку покойника, было проклятое зеркало. Да еще беда привязалась — ноги стали отекать. У танцовщицы весь блеск — в ногах. Мудрая Лизета тем временем родила своему старичку второго ребенка и советовала Анете поступить так же, старички — народ надежный, да и много им не требуется.
Анета все еще задирала нос. Все еще полагала себя не хуже юных танцорок, которые так и норовили выбиться вперед. Но было еще горе — уехала Белюцци, прибыла Сантини! Эту итальянку привез в своем багаже приглашенный для постановки балетов Франц Гильфердинг, как будто в Петербурге своих было мало! И еще одну злодейку — Мекуршу с ее мужем Мекуром. Эти как будто были французы, а что с того радости?
И еще беда — поклонник, на которого рассчитывала, которому все доказательства любви явила, третью неделю носу не казал. Добрые люди подсказали, где он ночевать повадился. В Лизетиной карете поехала Анета подсмотреть и убедиться. Так и было…
И вот, возвращаясь (кучеру было Лизетой велено доставить домой, невзирая на безумные поползновения), она мучительно думала: что же не так? Ведь мало было в жизни радости, ко всему, что Анета предпринимала, ее вынуждали нелепые, опасные и всякие иные обстоятельства! Так за что же карает Бог? Неужто за то давнее, полузабытое, оставившее в памяти только клочки — не голос поющий, а слова песни, не лицо, а что-то иное, как во сне, когда видишь одного человека, а знаешь, что это совсем другой человек…
Неужто с того дня, с той ночи радостная жизнь дала трещинку?
Нет, говорила себе Анета, нет, и что же ей было делать — живой к полковнику Петрову в гроб ложиться? Да кто он ей? У нее — своя жизнь, свое высокое предназначение, театр, балет, искусство!
Если бы у Лизеты не угостилась вошедшим в моду мозельским вином — может, и мысли были бы попроще. А так — воспарили.
Карета неторопливо везла танцовщицу домой, кучер Ванюшка знать не знал, какие страсти бурлят у него за спиной. Вдруг сзади постучали, он повернулся, открылось окошечко, и белая рука протянула золотой полуимпериал. Пальцы держали его за край, чтобы в свете каретных фонарей видно было, что это за штука. Таких денег кучеру в руках держать еще не доводилось. Он не мог не взять монету!
— На Петербургскую Сторону! — велела Анета.
Она поняла, почему самой себе кажется неверно живущей, и обозлилась на то, что позволила себе поверить в иллюзию — тоже модное словечко, неясно что означающее, но для сего случая вроде подходящее. Она поразилась тому, как же легко заставить человека испытать чувство вины, и взбунтовалась.
Ей казалось, что карета оторвалась от земли и летит, летит! Так летела ее душа навстречу тому, что казалось справедливостью!
И точно — всякий, кому не спалось этой ночью на Петербургской Стороне, мог видеть эту бешеную карету. Она моталась по улицам и переулкам, удивительным образом не увязая в грязи, и даже более того — через колдобины она словно переплывала на внезапно образовавшемся темном облачке.
Но пустынна была в этот час Петербургская Сторона, спали все, даже те первые петухи, которых будит неведомая сила, чтобы кричали о наступающем рассвете именно во мраке…
Не спал только Андрей Федорович — мерил улицы шагами да читал молитву, которой сейчас было не время, однако так уж вышло, что он вздремнул сидя, вдруг проснулся, а утро там было или не утро — для него не имело значения.
— От сна восстав, полуночную песнь приношу Ти, Спасе, и, припадая, вопию Ти: не даждь ми уснути во греховной смерти… — говорил он слова, заученные с детства, и слова лились легко, доставляя этой мнимой легкостью сперва радость, а потом сомнение — не нужно ли их произносить как-то иначе, чтобы они были услышаны?
Карета возникла рядом словно бы бесшумно, и это сперва Андрея Федоровича рассердило — шум все-таки отвлек от молитвы, потом обрадовало — выходит, от души в молитву углубился, раз ночью такого шумного чудища, как карета, не услыхал!
— Стой, Ванюшка, стой! — потребовал в карете женский голос. И кони пошли шагом, приноровляясь к поступи Андрея Федоровича. Дверца распахнулась.
— Бог в помощь, Аксинья Петрова!
Ну что мог на это ответить Андрей Федорович? Опять, в тысячный раз, попросить, чтобы не тревожили покойницу?
— Все ходишь, бродишь, добрых людей смущаешь? Мы все, грешные, не знаем, как за покойников молиться следует, одна ты знаешь!
Андрей Федорович промолчал — вряд ли поносные слова относились к нему.
— Перерядилась да Бога обмануть задумала?! — доносилось из кареты. — Еретица! Праведница!
Андрей Федорович ускорил шаг, но карета не отставала. Придерживаясь, чтобы не выпасть, набеленная женщина торчала оттуда, и ее раскрытый рот казался черным, чернее некуда.
— Ванюшка, придерживай! — кричала Анета кучеру. — Во лжи ты живешь, Аксинья! Я вот — честно живу, грешу и каюсь, грешу и каюсь! Тебе непременно Бога перемудрить надобно! Грош цена твоей молитве! Тьфу!
Плевок вылетел и повис на штанах Андрея Федоровича, дверца захлопнулась.
— Ванюшка! Теперь — гони!
Пропустив карету, Андрей Федорович нагнулся, зачерпнул горсть жидкой грязи и стер со штанов плевок. Потом обмахнул эту же руку о борт кафтана, прошептал «прости, Господи» и перекрестился.
Ночь была в самой своей середке. Долгий путь и молитвенное правило, прерванные Анетой, были важнее всего.
Где-то далеко, так непостижимо далеко, что человеческому разуму не понять, мучилась и ждала избавления Аксиньюшка…

* * *

— Брось ты ее, не губи себя, — сказал белокурый пышнокрылый ангел и с опаской поглядел ввысь.
— Не могу, — отвечал ангел с потемневшими от сырого и дымного воздуха волосами.
— Да как же не можешь? Тебя к ней приставили, что ли?
— Тебя — приставили.
— От меня она отреклась. А тебе-то и вовсе ее беречь не след. Ты знаешь, как ее грех именуется? Гордыня! А ты сам, своевольно, к ней прилепился!
Ангельская беседа происходила ночью, в чистом поле, за спиной у коленопреклоненного Андрея Федоровича.
— Кто через гордыню пострадал и низвергнут был? Вспомни, радость!
— Да помню я, — досадливо произнес ангел-хранитель раба Божия Андрея и тоже поглядел на темное небо. — Да и не только…
Он видел — собрат прилетел неспроста. Забеспокоился. Засуетился. Просто ему было с высокомерием воплощенной невинности оставить грешную рабу Божью Ксению в ее безумии и, отрясая воображаемый прах от стоп своих, воспарить. Что-то случилось, чем-то повеяло…
Надеждой?..
— Сам же знаешь! И оберегаешь ее! И добрые дела творишь, а на нее думают!
— Я хочу, чтобы в час кончины, даже если кончина прямо сей же миг настанет, совесть ее была чиста…
— Так ты же, ты все творишь! — перебил собеседник.
— Она имеет намерение, а я воплощаю, только и всего. Она же людям желает в душе своей добра! А последний суд над душой, сам знаешь, по намерениям…
— Так есть же намерения — что ты еще вмешиваешься? О чем хлопочешь?
Долго не отвечал уставший от земных странствий и упрямого норова Андрея Федоровича ангел. Он видел: объяснять, что он НЕ МОЖЕТ бросить безумную женщину, было бесполезно. Да и как это объяснишь тому, кто ее бросил?
Однако же повеяло, повеяло!
Он уловил Знак — один из тех не облеченных в слово, подобных пролетевшему бесплотному дыханию Знаков, что позволяют мгновенно и всего лишь на миг прозревшей душе постичь частицу Господня замысла.
— А ты ее то от дождика, то от снежка бережешь, по твоей милости ее торговые люди вкуснейшим угощают! А сколько одежды ей понадарили, и обуви, и всего!
Ангел хотел было напомнить, что Андрей Федорович как ходил в старом и насквозь протертом кафтане все лето и всю зиму — так по сей день ходит, а дары тут же раздает нищим, но не стал. Ангелу-хранителю рабы Божьей Ксении довольно было обернуться, чтобы узреть этот самый зеленый кафтан.
Но он не хотел, он сам себе проповедовал, что подопечная безумна, грешна и наловчилась жить за чужой счет. Чем больше он говорил, тем яснее делалось — ему очень неуютно. Пока раба Божья Ксения жива — другой подопечный ему не полагается. Вот он и пребывает без дела который уж год, занятый лишь поиском причин, которые объяснили бы его странное безделье.
Ангел-хранитель раба Божия Андрея благодаря Знаку осознал, что это — кара, но ни судить, ни порицать собрата не стал, ибо такой кары не пожелал бы и злейшему врагу. Ощущение своей полнейшей ненужности — не самое приятное, что может произойти, с человеком ли, с ангелом ли.
— Да понимаю я все это, — сказал он. — Дождик со снежком, голод и холод — не то, от чего ее спасать надо, и мне это известно. Я спасу ее от греха — вот для чего я с ней! Я душу окаменевшую в ней оживлю!
Подопечный тем временем преспокойно молился, вычитывая все, что сам для себя считал обязательным. И точно — был горд тем, что положил душу свою за други своя таким диковинным и опасным образом…

* * *

Андрей Федорович смотрел сон.
Сперва он увидел дом на Петербургской Стороне, дом, который можно было назвать родным, в отличие от тех, где доводилось живать раньше. Те были — крыша над головой и еда на столе. Этот же, с кустами синели у глухой стены и еще одним, маленьким, чьи ветки просились в окно… цветущие ветки, весна, стало быть, перетекала в лето… с тяжелыми влажными гроздьями, имевшими запах даже во сне…
Только он и был родным — дом, приобретенный за деньги!
Андрей Федорович стоял в шлафроке у раскрытого окна и наслаждался утром. Аксюша только что вышла из комнаты и пропала. Он знал, что жена пошла в сад нарвать цветов — она любила, чтобы при завтраке на столе стояла вазочка с цветами, вернее, он так любил, а она была счастлива все делать по его желанию…
— Аксюшенька! — позвал он.
Должно быть, она не услышала или ждала иного зова.
Тогда Андрей Федорович запел.
Его голос, тенор редкостного серебряного тембра, был живым продолжением утра, и свежести, и аромата синели, и той синевы, которая незримо присутствовала вверху, чтобы в том убедиться, не было нужды и голову задирать.
Голос полетел над небольшим садиком — и Андрей Федорович услышал его. Но только сейчас он уже был Аксюшей, в белом утреннем платьице, с накинутым на плечи платком. И он совершенно такой перемене не удивился — она была естественной и радостной.
Аксюша стояла на корточках, собирая, за неимением иных, яркие желтые одуванчики на коротких стеблях. К ним она прибавила каких-то круглых листьев и уже собиралась нести домой, где Параша наверняка уже сварила к завтраку душистый кофей. Но зазвучал голос — и в душе словно вспыхнула искра.
Ощущение любви было полным и безупречным.
Она тихонько засмеялась и запела в ответ.
И тут же воспоминание о первой встрече удивительно изменило всю обстановку. Аксюша как была, на корточках и со смешным букетом, в утреннем платье и маленьком ночном чепце, оказалась на паркете возле стены, обтянутой штофом. Она знала, что гости уже собрались и ждут только одного — молодого певчего царицыной капеллы, что обещался приехать и спеть модные песни. Он был чей-то родственник, и ему пророчили прекрасное будущее и великую славу.
Никто из гостей не обращал внимания, что у стены притаилась восемнадцатилетняя девушка, а сама она словно бы спряталась за спинкой стула и выглядывала оттуда, ожидая событий.
Паркет лежал несложным узором, и в щелях между темными и светлыми плашками пробились острые зеленые листки. Это был лежащий под паркетом сад и его одуванчики.
Там, в саду, звучал любимый голос, звучал он и в гостиной, как будто Аксюша могла услышать его еще до прибытия Андрея Петрова. Очевидно, так оно тогда и было — она предчувствовала, что услышит голос и слезы подступят к глазам от восторга и от легкой боли, которая сопутствует рождению любви.
И тут же Андрей Федорович взбежал по лестнице, распахнул дверь.
— Милостиво прошу простить, государи мои, отец Лаврентий всех нас задержал, спевка затянулась!
Других объяснений не требовалось — гости и сами были не чужды искусству, знали, что сейчас по велению императрицы в дворцовой церкви творится дивное, приезжие итальянцы перелагают исконные греческие напевы духовных песнопений на свой лад, бережно, но со страстью, сочетая греческую мягкость со своей природной итальянской пылкостью.
Он воскликнул эти слова со всем жаром двадцатилетнего кавалера, которому все, что преподносит жизнь, — в радость и в восторг, наипаче же прочего — собственный голос. И вдруг замер — увидел глаза.
Такие же радостные, счастливые, юные, летящие навстречу. Ни единого вопроса не было в этих глазах, ни тени сомнения.
Аксюша знала, что этот человек принадлежит ей, а она — ему.
С букетом одуванчиков она стояла, левой рукой опираясь о спинку стула, и в голове было одно — обошлось! Дурной сон приснился, а теперь она проснулась — и сон растаял. Ангел-хранитель недосмотрел — и один из страшных снов, что летают ночью, проскользнул в спаленку.
Тут же рядом объявился и ангел-хранитель, тоже радостный. Он встал за спиной, Аксюша чувствовала над плечами трепетание его теплых крыльев.
— Видишь? — тихо спросила она его. — Надо же такому присниться — чтобы я его потеряла?.. А вот и он! Он на спевке задержался, его отец Лаврентий…
И замерла. Что-то было мучительно не так…
Она опять опустилась на корточки в надежде, что гостиная пропадет напрочь, а вернется утренний сад. Она увидела острые листья, раздвигающие плашки паркета, — и ничего больше. Утро куда-то запропало, но и гости, наполнявшие неведомо чью гостиную, тоже исчезли. Она была одна в помещении и бессознательно рвала пробившиеся сквозь паркет листья.
— Аксюша… — позвал любимый голос. — Аксюшенька…
Она вскочила.
Солнце ударило в глаза.
Андрей Федорович сидел меж гряд на чьем-то огороде, не понимая, где сон, где явь. Кто-то подстелил ему пучки привядшей травы, которые, видать, и навеяли сон. Он огляделся.
Тут поочередно запели петухи. Стало ясно, что сон все же кончился. Андрей Федорович даже вспомнил, как он сюда попал. Он выходил молиться в чистое поле, был миг, когда сон едва не свалил его, но удалось побороть — а потом голова сделалась пустая и ясная, потребность в отдыхе заглохла, и он, идя вдоль заросшего огорода, перебрался через плетень и стал яростно полоть гряды. Тут и повалился…
Был ли сон наградой за услугу неведомому петербургскому мещанину? Или упреком, напоминанием о правде, которая теперь жила независимо от Андрея Федоровича, изгнанная им из своего обихода?
Он хотел было сказать, что в наградах не нуждается, и вдруг осознал, что на самом деле внутренне уже произнес мольбу — повторился бы сон, в котором они двое, Андрей и Аксюша, были единым целым!
Очень недовольный собой, он поднялся, перелез через плетень и пошел прочь — к Сытину рынку.
Близился час, когда прибывали возы, когда открывали первые лавки. Он хотел честно и откровенно попросить милостыни у людей, показав тем самым, что людских подачек не гнушается, но подачка свыше, после того как было отнято самое дорогое, ему не нужна…

* * *

— Ну что? — кинулась Анета к двери.
Здесь, на Васильевском, куда ее упрятали подальше от глаз людских, она жила уединенно, и одиночество навевало мысли сложные, многоступенчатые, без осознания границы невозможности. Приезжала лишь подружка Лизета — прочие товарки по училищу и театру были слишком заняты своими делами, чтобы еще и выбирать время для гордячки Анеты.
Лизета вошла неторопливо, вальяжно. Всякий бы сразу понял — живет как у Бога за пазухой! Полная, нарядная, с дорогими сережками в ушах, с полуулыбкой на румяных устах — лебедь, да и только.
— Плохо, голубушка моя, хуже некуда, — без предисловий объявила Лизета.
И посмотрела сочувственно, и обняла, насколько позволяло фишбейновое платье, и головой покачала, да только сочувствию была грош цена. Анета подумала — а не наговаривает ли подружка лишнего из бабьей вредности? Ведь завидовала, завидовала Лизета Анете, когда той удалось неслыханное — заполучить банкира Кнутцена, и не на одну ночь, а надолго, может статься, и навсегда!
— Что ж плохого? — спросила Анета, стараясь выглядеть независимо и уверенно. — Что он к княжне Пожарской свататься задумал? Так он мне про то рассказал, его родня неволит. Вздумали, что для карьеры необходимо!
— Уж приневолила.
— Сватовство — не главное. Мы решили, что надо ему время потянуть, пока я рожу, не с брюхом же под венец идти. А потом тихонько и повенчаемся.
Был такой разговор, был — и Анете хотелось верить, что не просто размякший от ласк мужчина позволил ей, глупой, вознестись мыслью, мало прислушиваясь к словам и всего лишь уплывая в сон под нежный голосок.
— Анетушка — оглашенье было! — воскликнула Лизета и добавила вполне искренне: — Бедная ты моя!
— Оглашенье, в церкви?
— Да, Анета, да! Он-то от тебя скрывает — а все сговорено! За княжной-то знаешь сколько добра дают? Он на то и банкир, чтобы это понять!..
— А?..
Лизета поняла — Анета хочет и не может спросить о будущем дитяти. Да разве Лизету о том нужно спрашивать? Она развела руками — мне-то откуда знать?
— Вот оно что. Слушай, Лизка… — Анета задумалась, но лишь на миг. — Я его видеть должна, говорить с ним! Он меня тут спрятал, в этой медвежьей берлоге, носу третью неделю не кажет! Лизка, ты ему записочку отвезешь. Я сейчас напишу.
Она быстро подошла к секретеру, осторожно и плавно села, стараясь удобно устроить на коленях набухшее чрево.
— Государю моему, Францу Петровичу Кнутцену в собственные руки, — начеркала она непослушным пером. — Франц Петрович, приезжай, голубчик. Жду тебя и беспокоюсь чрезвычайно. Коли не приедешь — я…
Анета вздохнула и приписала:
— …государыне в ноги брошусь.
Лизета заглянула через плечо.
— Ты, душенька, посадила себе в голову вздор! И я-то сюда насилу добралась, а ты как отсюда к государыне поедешь?
Лизета все еще старалась вставить в речь модное словечко.
— Карету велю заложить — да и поеду! — задорно отвечала Анета. Живя с Кнутценом, она приучилась командовать кучером не хуже подружки.
— Ох, Анетушка, помяни мое слово — не велел он тебе лошадей давать!
Анета позвонила в колокольчик и вызвала горничную, Дуняшу. Велела передать управляющему, немцу Гросману, что желает выехать.
— Вот и все! Сейчас кататься поеду. В карете-то кто мое брюхо углядит?
— Нет, барыня, лошадей, все в разгоне, — сказала, войдя, Дуняша.
И видно было — говорит то, что ее сказать научили. Не та уж была Дуня, что много лет назад, когда совсем девочкой поступила к Анете! С кем-то из банкирской дворни она жила, а с кем — не понять, поскольку прятать свои проказы она выучилась получше хозяйки. И тоже, поди, лелеяла замыслы, как привязать к себе сожителя попрочнее — уж не Гроссмана ли?..
— Ну, так завтра с утра чтоб была мне карета.
— Увидишь — и завтра не будет. — Лизета ткнула пальцем в записочку. — Так что посылай не посылай, он лишь посмеется. Порви-ка лучше.
— А не посмеется. Он меня знает — пешком уйду!
Анета была полна решимости бороться за банкира. Ну, пусть не женится сразу, пусть жить с ним, как живет Лизета со своим графом… За это можно и повоевать!
— Недалеко ты уйдешь пешком, голубушка, — прозорливо сказала Лизета и села, расправив складки и рюши платья пюсового цвета — модного в этом месяце. — Скажи-ка лучше, как спала, что ела. Спина не болит ли? В твои-то годы — да первого рожать…
Спина болела, но признаваться в этом Анета не стала. Она чувствовала, что подруга к ней переменилась, желает вовсе не того, чего желает Анета, норовит привязать к делам низменным и будничным, а воспарить душой — не пускает. Вот полагает, что и завтра кареты не будет. А будет же! Никуда она не денется!

* * *

Варенька Голубева быстро шла по улице и улыбалась.
А навстречу шел Андрей Федорович и тоже улыбался.
Варенька, издали увидев его в окошко, быстро собралась и поспешила вынести пирожок, из тех, что сама утром напекла. И по ее румяному округлому лицу было видно — девушка своей работой гордится.
— Возьми, Андрей Федорович, Христа ради!
Голосок у нее был звонкий, знакомый. Как у покойницы Аксюши, подумал Андрей Федорович и вспомнил то, чего вспоминать, пожалуй, и не следовало: как Аксюша выбежала однажды навстречу жениху, безмерно счастливая его приходом, и от смущения заговорила невпопад, но он не слышал слов, он только держал девушку за руки да глядел в глаза, а слух на тот час словно отшибло.
Странным было это воспоминание, неправильным. Андрей Федорович отогнал его и позволил себе немного радости.
— Возьму, радость, дай Боже тебе здоровья и хорошего жениха.
— Пожелай, пожелай еще! — краснея, попросила Варенька. — Соседки говорят — как ты скажешь, по твоему слову сделается!
— Не слушай их, — попросил Андрей Федорович. — Тебе лет-то, поди, уж пятнадцать?
— Четырнадцать еще.
— Будь вперед умнее, — и он, взяв пирожок, перекрестил свою любимицу.
— А правду ли сказывали, будто ты огонь отводить умеешь? Коли ты пожар увидишь, так хозяевам даешь пятак и говоришь — ничего, потухнет! И гаснет!
Такое было однажды — но не с какими-то безликими хозяевами, а с давней знакомицей Катей. Андрей Федорович встретил ее на улице и ощутил беспокойство. Ангел же, глядевший чуть дальше Андрея Федоровича, ощутил жар, который вот-вот должен был вспыхнуть. Это ощущение было уловлено и понято верно. Однако, не желая понапрасну беспокоить женщину, Андрей Федорович в знак своей приязни дал ей полученный утром пятак, добавив:
— Возьми, тут царь на коне; потухнет!
Ему казалось, что царь на коне есть тайный Знак, который посылается ему как напоминание. Но одновременно это была монета, от которой надлежало избавиться. Передавая Знак, Андрей Федорович как бы собирал вокруг себя незримую армию тех, кто в благодарность помянет перед Богом покойницу Аксиньюшку. А ведь нет ничего лучше для облегчения участи покойного, чем милостыня. Вот он и вкладывал в милостыню свой особый смысл.
Катя издали увидела дым над крышей своего дома и пустилась бежать.
Она не замечала, что рядом летит по воздуху белое перо. И она, споткнувшись, упала на колени прямо в пыль, а перо пролетело дальше — прямо в огонь. Опираясь рукой, Катя встала, сделала два шага — ушибленные ноги слушались, но бежать не желали. И тут навстречу ей кинулся ее старшенький, Гаврюша, с криком, что огонь удалось унять.
Катя перекрестилась. И, конечно же, покойницу Аксюшу не помянула, не до того ей было. Но ангел ощутил, что делалось в ее душе.
Он хотел было сказать Андрею Федоровичу, что его хитромудрый замысел бесполезен, но воздержался. Час еще не настал. Хотя был близок…

* * *

— Андрей Федорович, возьми калачик!
— У меня возьми!
— Не обидь, Андрей Федорович!
Торговцы словно взбесились — наперебой совали товар. И заглядывали в глаза с надеждой. Эта надежда-то и смущала Андрея Федоровича, он не совсем понимал, ради чего такая щедрость. Еще больше она смущала ангела, который все прекрасно понимал, но, увы, был почти бессилен. Его крылья сделались совсем бесперы и прозрачны.
Вся рыночная братия приметила — у кого Андрей Федорович изволит взять съестное, тому весь день выдастся везучий, и покупатель валом повалит, и мелкое ворье обходить за три версты станет.
А уж у кого откажется взять…
Был случай — Андрей Федорович даже руками на почтенного человека замахал:
— Ты детей своих сперва накорми!
И точно — все знали, что этому купцу дворовая девка двойню родила, а он ее вместе с детьми и сбыл с рук, куда — неведомо.
Остановившись от криков, Андрей Федорович слабо улыбнулся — не обессудьте, мол, люди добрые, всех ваших заедок одному человеку не осилить. Он взял калач поменьше и пошел себе прочь, продолжая молитву.
— Повезло тебе, Иваныч!
— Ну, готовь кошель!
Ангел, следовавший за Андреем Федоровичем, как привязанный, глазами в затылок, обернулся и перекрестил Иваныча. Незримо и безнадежно, однако — как знать…
К вечеру, когда Андрей Федорович опять шел Сытным рынком, подошла к нему женщина.
— Сделай такую милость, прими…
И протянула яблоко.
— Иваныч-то как расторговался! И мне помоги, батюшка мой…
Андрей Федорович взял яблоко.
Это было не то, чего он хотел. А хотел он царя на коне, чтобы сразу же его кому-то отдать — еще более нуждающемуся в помощи. И его мысль тут же была уловлена ангелом.
И показалось бедняжке-ангелу, что Знак ему только примерещился, что просто он очень хотел Знака — вот и почудилось, будто избавление уже близко!..
Тяжек был ему земной, да еще и своевольно выбранный путь. Но бросить Андрея Федоровича он не мог. Не потому, что тот бы без него пропал, — нет! Люди уже привыкли к юродивой, уже подавали ей щедро и от души, уже числили за ней многие чудеса. Нет, не пропал бы Андрей Федорович даже самой лютой зимой! Другое беспокоило ангела — несколько стершееся с годами бешеное упрямство подопечного, его кроткий и грозный бунт, выстроенный на ошибке! Если бы Андрей Федорович покарал ту или тех, кого считал виновниками беды, да и опомнился — он хоть знал бы, что сотворил грех и этот грех нужно замолить. Но он карал сам себя — и тут уж остановить его было невозможно…
Неся большое румяное яблоко, Андрей Федорович шел и привычно бормотал. Вдруг остановился. Остановился и ангел. Проследив взгляд подопечного, он все понял.
По другой стороне улицы шел молодой человек в зеленом кафтане, роста не богатырского, но стройный и подвижный. Походка у него была стремительная, и при этом — на устах полуулыбка. Многие девицы оборачивались на юношу, женщины в годах — и те невольно улыбались, бескорыстно радуясь его красоте. А была ли и красота-то? Смелый, живой взгляд темных глаз, черные брови домиком, та удивительная гармония черт, которую ни за что не сочинить воспитанному на античных мраморах живописцу — потому-то они и норовят срисовывать нас, грешных…
Ангел уже достаточно знал историю превращения Андрея Федоровича, чтобы мысль, у него возникшая, оформилась не словесно, а образно.
Он увидел зеркало, высокое, с темной глубиной, словно бы дверь в бронзовых с завитками косяках. По обе стороны двери вспыхнули свечи в канделябрах, более яркие, чем положено быть свечам. И из глубины подступил к самому проему случайно встреченный юноша…
Сходства, такого, чтобы ахнуть от изумления, не было. И все же было — доступное немногим, и главным образом — Андрею Федоровичу. Он увидел разом и себя — много лет назад, и тот образец, с которого себя изваял, наивно украсив одеждой, как иные благочестивые старухи велят шить штаны и кафтаны для греческих голых мраморных идолов. И что-то завтрашнее он увидел — к смущению ангела, только он один и удержал это при себе.
Вытянув руку с яблоком, Андрей Федорович торопливо перешел улицу и протянул свой дар незнакомцу. Тот от неожиданности остановился, вгляделся и понял, с кем имеет дело.
— Прими, — сказал Андрей Федорович. — Прими, Христа ради!
— Я приму, — и молодой человек взял яблоко. — А ты ко мне загляни, я тут неподалеку живу, на улице Плуталовой, в доме Лыкова. У тебя, гляжу, ноги болят от холода, я тебе мазь дам, будешь растирать. Спроси доктора Матвея Порошина — тебя ко мне и проведут.
— Не надо мне мази, радость. А ты яблочко-то съешь. И помолись… помолись…
К большому удивлению ангела, Андрей Федорович не вымолвил имени Аксиньюшки, а махнул рукой и зашагал прочь.
Некоторое злорадство, недостойное ангельского чина, возникло в душе хранителя. Жизнь время от времени царапала коготком ту стенку, которую воздвиг вокруг себя Андрей Федорович. И как если бы на писаной маслом картине одна фигура обрела вдруг живой, из плоти, нос, другая — живое ухо, так в царапинки и щелки втискивалось то, что противоречило миру Андрея Федоровича в самой его основе.
Это еще были случайности, недостойные того, чтобы называть их Промыслом Божьим. Но должен же был Господь сжалиться над упрямцем?!

* * *

Банкир Кнутцен связался с театральной девкой, постановив для себя, что довольно он вдовел, а перед новой женитьбой стоит нагуляться, чтобы потом уж жить чинно, благородно, быть в почете у новых родственников. Анета была немолода, но все еще хороша и неглупа, он и решил, что танцорка будет благодарна за всякое внимание. Когда же обнаружилась ее брюхатость, он понял, что придется платить, и даже назначил в уме сумму, достаточную, чтобы, уйдя со сцены, купить домик на Петербургской Стороне да и растить там дитя до поры, до времени. Порой же он считал возраст в пятнадцать лет, когда девице следует подыскивать жениха, а молодого человека определять в службу.
Ему и в ум не взошло, что Анета потребует венчаться.
Это был ее последний отчаянный рывок вверх, и она, утратив всякое чувство меры и стыда, домогалась своего с яростью, не стесняясь в словах и угрожая переполошить всех своих светских знакомцев.
Поняв, что уладить это дело добром не получится, банкир очень грубо обошелся с Анетой — накричал, назвал всеми известными ему непристойными русскими словами и запер до родов, решив, что после все уладится само собой.
Он не знал только, что танцовщица, пусть и обремененная брюхом, может быть ловка и сильна. Если бы кто ему сказал, сколько товарок Анеты пляшут Психей, Флор и Галатей на пятом и на шестом месяце, утянувшись до невозможного, он бы не поверил — так легки и беззаботны казались балетные нимфы.
Анета выбралась в окошко, оказалась на заднем дворе, отмахалась палкой от пса и, когда распахнулись для телеги с продовольствием ворота, выскочила с легкостью подлинной крылатой Психеи.
К счастью, на улице были люди, она устремилась к ним, и банкирова дворня видела лишь, как мелькнуло белое комнатное платье.
Бежать Анета все же не могла. Она пошла самым быстрым шагом, на какой только оказалась способна. Безмерно довольная своим подвигом, она тут же принялась выстраивать свое будущее.
Первым делом нужно скрыться. Там, где никто не станет искать. У Лизеты с ее графом нельзя — туда-то и поскачет возмущенный Кнутцен. У товарок по сцене тоже нельзя — и их всех переберут. Полагая, что Анета и впрямь может кинуться государыне в ноги, банкир догадается, и каким образом это можно сделать — во время театрального представления.
Так что театр придется обойти за девять верст. Искать Анету не стали бы разве что на Петербургской Стороне. Только Лизета и знала, откуда подружка родом, но не выдала бы. Анета тщательно скрывала свое унизительное для танцовщицы происхождение. А ведь там, коли поискать, и родня сыщется, дальняя, но все же! Там, на задворках великой каменной столицы, помогут и спасут!
Туда, туда!..
Подружка Маша, незаслуженно позабытая, угомонившаяся, но по-прежнему языкастая Маша, уже воспитавшая детей, и подружка Катя, благоразумная, несуетливая, казавшаяся танцорке пошлой клушей, однако живущая своим домом, где непременно должна быть крошечная горенка, оставшаяся от недавно выданной замуж за чиновника старшей дочери…
И эта — Аксинья…
Но коли Аксинья возомнила себя праведницей — ведь и она должна простить и помочь!
Анета не знала Васильевского острова. Точнее, ей казалось, будто знает, когда проезжала тут в карете. А сейчас она шла пешком и выбирала тихие улицы, потому что было на ней совсем не уличное платье, а такое, в котором по утрам пьют поданный горничной кофей. Она вышла к деревянной церковке, которая показалась ей неожиданной — вроде бы еще недавно ее тут не было.
— Что это за храм? — спросила Анета у чинной старушки в длинном белом переднике, что везла за собой тележку с безногим инвалидом.
— А это Смоленского кладбища часовня, — сказала старушка.
Анета перекрестилась на едва возвышавшийся из ветвей крест.
— Как же мне к Малой Неве выйти? — снова спросила она.
— А вон туда ступай. Да только пешком-то далеко, а ты, гляжу, с прибылью…
— Дойду! — гордо отвечала Анета и пошла вдоль кладбищенской ограды.
Ограда все не кончалась, и Анета заподозрила, что неправильно поняла старушку, поэтому самовольно свернула влево. И вышла к берегу речки Смоленки. Тут лишь она представила себе, где находится, но представила ошибочно, и пошла берегом не туда, где ожидала увидеть Малую Неву и ведущий к Тучкову буяну наплавной мост. Дальше уже была Петербургская Сторона с прямой, как стрела, и совершенно бесконечной Большой Гарнизонной. Дальше ошибиться было невозможно.
Вышла Анета к другой кладбищенской ограде. Несколько простояла, соображая, с чего бы вдруг на Васильевском развелось столько мест упокоения, и вдруг поняла — да это все то же Смоленское!
Ей стало жутко — показалась, что так и будет кружить вокруг незнакомых ей могил, пока банкирова дворня, идя по следу и расспрашивая прохожих, до нее не доберется.
— Господи, да что ж это такое?! — взмолилась Анета.
И пошла назад, коря себя за глупость, и наткнулась на забор — кто-то богатый строился на берегу Смоленки, и прохода не было, — поэтому свернула направо, и улица вывела ее к странному перекрестку, не прямому, а наподобие андреевского креста, и опять неверно выбранное направление вывело к кладбищу.
Настоящий, всеобъемлющий страх овладел Анетой. Она постояла, озираясь, увидела улицу, которая уж точно была правильной, и пустилась бежать, придерживая руками и в отчаянии проклиная свой вздувшийся живот…

* * *

Мелькнувшее ночью за распахнувшейся дверцей кареты лицо оказалось из тех, вспоминать которые Андрею Федоровичу было решительно незачем.
Само существование этих лиц разрушало его наскоро выстроенный, но оказавшийся удивительно долговечным мир.
В этом мире не было места театральной девке Анете, что привезла ночью умирающего… а откуда привезла — Бог весть…
Если согласиться с существованием Анеты (а имевшая такие странные последствия мысль о том, что муж понес с собой в могилу один из семи смертных грехов, возникла у Аксюши именно потому, что она прекрасно знала, что за светило добродетели танцорка Анютка Кожухова), то следовало признать, что она сыграла дурную роль в жизни семьи Петровых. А поскольку Андрей Федорович жив и здоров, поскольку померла Аксюша, к которой Анета уж точно не имела ни малейшего отношения, то театральная девка как бы не существует вовсе, и испытывать к ней какие-то чувства нелепо.
Так говорил себе Андрей Федорович, вполне резонно объясняя невозможность раз и навсегда простить Анету, как это полагается человеку православному. Что она такого сделала, чтобы ее прощать? Да ничего дурного она не сделала бедной Аксюше, сам же он ничуть не пострадал от ее шашней и плутней. Кто пострадал — тот пусть и прощает…
И тем не менее бледное лицо порой являлось ему, было жалким и расстроенным.
Вот и сейчас…
Андрей Федорович ощутил тревогу. Он обернулся, ища неизменного своего спутника. Ангел, все поняв, кивнул трижды.
Ангел был сильно озадачен. То, что происходило сейчас у Смоленского кладбища, было искуплением греха, он знал это, но ничего объяснять Андрею Федоровичу не желал. Если быть честным с собой — так он желал обременить совесть Андрея Федоровича, чтобы подопечный перестал свято верить в свою безукоризненную правоту. И сейчас как раз такой случай выдался.

* * *

— Гляди ты, как Смоленское кладбище распространилось! — сказал вельможа. — Мрут, что ли, больше?
— Растет город, вот и кладбище растет, — отвечал батюшка.
Они ехали в роскошной карете вельможи и вели такую приятную для обоих беседу. Годы знакомства не сделали их друзьями, да и возможна ли дружба между царедворцем и попом? Но приятельские отношения были добрые, надежные, скрепленные часами, проведенными у шахматной доски. Эту радость вельможа позволял себе нечасто — и обычно посылал именно за батюшкой, которого это ничуть не обременяло — он охотно откликался на призыв. И сейчас вельможа, проиграв, вез приятеля по какому-то его важному делу, вез безропотно и даже весело, искренне радуясь забавному положению.
— Представляю, сколько тут кормится нищих.
— Та юродивая, Андрей Федорович, тоже тут замечена бывает.
— О-о? — вельможа повернулся к батюшке. — Надо бы на нее взглянуть поближе! А то и поговорить! Я бы ее спросил — все ли она отрицает милосердие Божье?
Батюшка усмехнулся — вельможа вызывал его на спор.
— Она, поди, уж и забыла, с чего все началось. И слава Богу! Я бы ей об этом напоминать не стал. Бродит себе, кормится подаянием, и ладно. При всякой церкви такие есть.
Вельможа некоторое время обдумывал ответ.
— А любопытно, сколько же среди них от любви рассудок потеряли?
— И такие попадаются. Бросил жених невесту брюхатой — одна поревет да и живет себе дальше, дитя в деревню отправив, а другая точно разума лишается, — привел пример батюшка.
— Это — иное, это — обида, а не любовь, уязвленное себялюбие! — уж чересчур пылко возразил вельможа, и батюшка покосился на него — вроде бы на исповеди соблазненная и оставленная брюхатой девица не всплывала, так с чего бы эта страсть в голосе?
— Но что же тогда — любовь? — резонно спросил батюшка. — Давайте определим это понятие, потом и будем продолжать? Не то получается: вы — про Фому, а я — про Ерему!
— Любовь?.. Тут вам и карты в руки, потому что Евангелие вы лучше меня знаете. Там все сказано про любовь. Положи душу свою за други своя… совершенная любовь отрицает страх… или как?.. Отвергает страх!
— Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви, — подсказал батюшка. — Это из Послания к римлянам.
— Эк нас занесло! — развеселился вельможа. — И в молодости такие мысли на ум не шли, а надо же! Но любовь по Евангелию — это любовь христианская, нашей же горемыкой движет иная — к покойному полковнику Петрову. Хороший был человек, царствие ему небесное, а вот как пробую вспомнить — так один лишь голос и вспоминается. А вам, батюшка?
— Да и мне, — поразмыслив, отвечал тот. — Знатный был голос, по справедливости названный серебряным…
— А как это он сумароковскую песенку-то лихо пел! Ведь не служил, пороха не нюхал, а так пел, что прямо тебе армейский поручик!
И вельможа негромко начал:
— Когда умру — умру я тем с ружьем в руках, разя и защищался, не знав, что страх…
Он переврал немудреный напев, и это сильно резануло по ушам музыкального батюшку. Душа возмутилась против вранья — и он, подумать не успев, сам повел дальше куплет:
— Услышишь ты, что я не робок в поле был, дрался с такой горячностью, с какой любил!..
— Ого, ого! — развеселился вельможа. — Да погодите, батюшка, это же из середины! Начало-то там какое? Прости, моя любезная?..
— Мой свет, прости! — припомнил батюшка, и дальше они радостно пели уже хором, причем вельможа весьма удачно подстраивался к ведущему голосу, сочному баритону:
— Мне сказано назавтрее в поход идти! Неведомо мне то, увижусь ли с тобой, ин ты хотя в последний раз…
И тут карету крепко тряхнуло и дернуло в сторону.
— Что за дьявол! — воскликнул вельможа, сунувшись к окну, батюшка же отдернул занавеску на своем, глядевшем в другую сторону.
Но мало что увидел батюшка — угол дома, шляпу чью-то круглую, черную, потом лицо орущей бабы, потом древесную ветку — и далее замелькало…
Карета понеслась что было конской прыти.
Вельможа, откачнувшись от окна, сказал «Ф-фу-у» и откинулся на мягкую спинку.
— Что там стряслось? — удивленно спросил батюшка. — Что это ваш Степка коней погнал, как на пожар?
— Дура какая-то прямо под копыта кинулась! — с досадой отвечал вельможа. — На самом повороте! Тоже, поди, от несчастной любви! Хорошо, Степка — кучер толковый — успел по коням ударить, проскочил, ее чуть только и задело. Вот ведь дура! Видит же, что карета едет, — так нет же! В этом городе не извозчиков за резвую езду штрафовать надо — а дур, которые по сторонам поглядеть не умеют! Сказали бы, право, батюшка, проповедь — как себя на улице вести! Неужто у святых отцов о том нет ни словечка?
— Да Господь с вами! — возмутился батюшка. — При святых отцах в каретах не езживали! Могу только после службы особо к пастве обратиться и к осторожности призвать.
— Ну, хоть так… — вельможа надулся, и трудно было понять, что у него на уме. Жаль ли дуры-бабы, беспокойно ли оттого, что не оказал ей помощи, ведь мог хоть рубль дать, чтобы добрые люди ее домой отвезли и бабку-костоправку, коли нужно, позвали…
Батюшка не решался по-глупому вмешаться в это раздумие. И тем более — продолжать беседу о христианской и иной прочей любви. Будучи во многом обязан вельможе — вот и новая ряса была от его щедрот, и позолота на иконостасе, и в прошлом году заказанное паникадило, — он терпеливо молчал, положив дождаться такого часа, когда знатный приятель будет в состоянии слушать скромное, приличное, хорошо обдуманное и к месту высказанное нравоучение…

* * *

Она была не из пугливых, нет, она много повидала и ко многому была готова — только бы избавиться от брюха. Но чтобы кладбище вдруг окружило со всех сторон своей немудреной оградой — такое стряслось впервые.
Анета сколько-то пробежала и почувствовала себя прескверно. Нужно было во что бы то ни стало удалиться от кладбища — и она, уверившись, что путь ей заворачивает нечистая сила, принялась вполголоса молиться — сперва «Отче наш», потом — «Да воскреснет Бог», потом — Трисвятое…
Но, странное дело, в голове у нее словно открылся некий ставень, явилось окошко, и, произнося заученные слова, она одновременно видела там лица, одежду и даже ту мебель, что случалась в поле зрения. И, продолжая молиться, она повела еще разговор с теми, кто являлся ей, словно бы оправдываясь.
Она увидела отца, пономаря Матвеевской церкви, который все еще трудился при храме, хотя одного ожерелья, подаренного Кнутценом, хватило бы, чтобы весь остаток дней он провел на покое и в довольстве. Она поклялась, что немедленно продаст это проклятое ожерелье — вот только скинет свою бабью ношу! Увидела она товарок по танцевальной школе, которые преследовали ее мелкими пакостями вроде подброшенного в туфлю гвоздика и которым она отвечала пакостями более основательными — доносила надсмотрщице госпоже Куртасовой. А та была тяжела на руку…
И прочие ближние возникали по мере их появления в жизни Анеты. Те ближние, которых полагалось бы по заповеди возлюбить как саму себя, да все что-то не выходило, даже мысль о любви к ним в голове у танцовщицы не зародилась, ибо любовью было лишь то, что ненадолго связывало возбужденного мужчину со взволнованной женщиной…
И сделалось тут в окошке темновато, а Анета едва не воскликнула:
— Да была же любовь, Господи, была!..
Она увидела внутренность неизвестно чьей кареты и человека на заднем сиденье, клонящегося от беспамятства набок.
Был миг бескорыстной любви! Был — когда Анета, сжимая в кулаке бесполезную бумажонку, чуть ли не на ходу вскочила в карету! Был миг — долгий, но все же миг, — когда она стояла на коленях перед полковником Петровым, удерживая его! Был же, был!
Она яростно противилась мысли о том, что все — бесполезно, однако обреченное чувство, как оказалось — единственное, на самой смертной грани было изумительной силы и чистоты.
Анета вовеки не допустила бы мысли, что она своим промедлением погубила полковника Петрова. До сей минуты, до возникающей непонятно откуда кладбищенской ограды — не допустила бы. Но сейчас, губами шепча молитвы, а настоящим своим, звучащим в голове голосом — оправдываясь, она поняла — сколько бы грехов за ней ни числилось, простить ее может лишь он, полковник Петров, а коли он простит — то и Господь, наверное, тоже…
И тут она услышала песню.
Ей было не до того, чтобы разбирать, тот голос или не тот. Донеслись звуки, по два и по три объединенные в слова.
Это было — как знак от него, от единственного, и сейчас песня была не укором, как несколько раз случалось, она была ответом на вопрос и великим тайным знаком прощения!
И она, отринув всякое размышление, ничего не видя, кроме бледного лица во мраке кареты, поспешила на голос из последних своих сил…

* * *

В этот же миг песня зазвучала и в ушах у Андрея Федоровича.
Он остановился от неожиданности там, где стоял — на досках, перекинутых через огромную лужу, можно сказать, генеральную лужу Сытного рынка, такой устойчивости, что и старожилы не умели сказать, было ли тут когда сухое место.
Ангел прекрасно чувствовал, что деется в ушах у подопечного. Он только чуть подтолкнул Андрея Федоровича в плечо, чтобы свести его с досок. Негоже было так стоять посередке, бормоча и уставясь в одну точку, потому что многие хотели пересечь лужу.
Андрей Федорович постарался прогнать эту песню, которую — как сам себе сказал сердито — пел в давние годы, да более ни петь, ни слышать не желает. Но она дергалась, то громче, то тише, словно бы то ближе, то дальше, и вели ее два мужских голоса.
Слушай, с некоторым злорадством приказывал ангел, слушай же и через эту песню соединись с другой душой, которая на том конце протянувшейся через полгорода песни тоже слушает! Пойми, приказывал ангел, пойми, что и ту душу привязывает к любви лишь давняя песня господина Сумарокова, и тебя привязывает к любви твое желание или же нежелание вспомнить, чем была эта песня для тебя!
И смотри, приказывал ангел, смотри! Вглубь! То лицо, которое ты считаешь недействительным, не имеющим ни малейшего места в твоей жизни, — вот оно!
И та женщина искупает свою вину, она просит прощения у тебя — коли уж ты у нас полковник Петров Андрей Федорович!
Ну так что же?
Простишь?
— Не за что мне ее прощать, — вполне внятно произнес Андрей Федорович, и тут песня оборвалась.
— А как же быть с отпущением грехов умирающему? — спросил ангел. — Если душа кается перед смертью — должен же кто-то ее услышать!
— Бог простит, — буркнул Андрей Федорович.
Он негодовал оттого, что угодил в ловушку. Простить — значило признать, что та, о ком настойчиво твердил ангел, перед ним виновна. А какая у нее вина, кроме той единственной — кроме загадочного ночного явления в карете с умирающим?
Признать, что Анета виновна в смерти полковника Петрова, было невозможно. И потому простить ее было невозможно.
А не простить ту, что, как огненной иглой вонзил в душу ангел, умирает без покаяния, было бы вопреки всем законам божеским и человеческим!
Крепкой стеной окружил себя Андрей Федорович, целыми ночами простаивал на молитве, изводил себя голодом и холодом, что ни получал в милостыню — все раздавал! Узок был его мир, но в этом мире он был Андреем Федоровичем и надеялся, что Господь однажды, взглянув с высоких небес на совершенно мужской образ, на этот почти истлевший зеленый кафтан, на остатки черной треуголки, скажет:
— А вот и раб Божий Андрей, идет, молится за почившую без покаяния жену свою Аксиньюшку. Тронул он меня своей любовью и верностью, замолил он ее грехи — прощаю обоих!
И вот стена дала трещину, да какую!
Можно было собрать, нагромоздить вокруг себя ее остатки. Сжаться, съежиться под кучей спасительных камней.
Андрей Федорович выпрямился.
Тяжко ему было неимоверно. Перед глазами встало то высокое темное зеркало, которое так странно повернуло судьбу. Из зеркала глядели отрешенные от земного любимые глаза…
И не подсказывал ангел, а само сложилось в голове: кто простит — тому и прощение! А суд без милости — не оказавшему милости; милость превозносится над судом.
Это были слова древние и вечные, завещанные и ждущие осуществления.
Если не простить сейчас ту грешницу — простит ли Господь того, ради кого страждешь? Так спросил ангел-хранитель раба Божия Андрея жену его — рабу Божью Ксению. Словесного ответа он не ждал — он ждал поступка. Ибо не только вера — и прощение без дел мертво.
Андрей Федорович быстрым шагом поспешил прочь с рынка, даже перешел на бег. Он торопился домой — туда, где Прасковья все сделала по вкусу полковника Петрова, словно бы ждала его из долгого похода.
Он без стука вошел в уютную комнатку и встал, запыхавшись.
— Ты что, Андрей Федорович? — хмуро спросила Прасковья. Она смирилась с тем, что безумную барыню следует называть именно так, но всякий раз это было — как по сердцу ножом.
— Вот ты тут сидишь, чулок штопаешь, — неожиданно тонким голосом отвечал Андрей Федорович, — а не знаешь, что тебе сына Бог послал! Беги скорее на Смоленское кладбище!

* * *

Прасковья отяжелела. Живя в покое, занимаясь лишь домашними делами, совершая неторопливые походы к Сытному рынку и обратно, она утратила подвижность — и задыхалась, спеша к указанному месту.
Перечить Андрею Федоровичу ей и на ум бы не взошло. Она поверила — еще и потому, что дитя было ей обещано тем же Андреем Федоровичем. И она спешила, не слишком задумываясь — как, каким образом ей у Смоленского кладбища достанется сын.
Пока она торопливо собиралась, Андрей Федорович встал на колени перед образами и принялся довольно громко читать канон. Прасковья вроде и не вслушивалась — но сейчас, спеша и не имея в голове никаких будничных мыслей, она вдруг воссоздала прозвучавшие слова… или те, которые звучали в эту самую минуту и донеслись до нее непостижимым образом?..
Андрей Федорович читал канон на исход души, и чем далее — тем более ощущал себя той, от чьего имени обращался к Господу:
— …вспоминая непотребные мысли, поступки души моей, люто уязвляюсь стрелами совести. Но Ты, Всечистая, милостиво склонившись к душе моей, будь мне ходатаицей перед Господом…
Этот канон он не знал так отчетливо, как прочие молитвы, и дополнял своими словами, и сбивался, но упорно продолжал, а одновременно с движением уст говорила и душа.
— Вот видишь, я же молюсь за нее! — с неожиданной радостью возглашала душа. — Я не дам ей уйти без молитвы! Больше — некому, а я молюсь и плачу, плачу и молюсь…
Действительно — слезы, которых уж сколько лет не знал Андрей Федорович, взяли да и потекли, легко, привольно, не заставляя лицо кривиться, не затрудняя дыхания.
Канон звучал — а Прасковья догадалась взять извозчика и, не доезжая кладбища, увидела толпу на перекрестке. Она расплатилась, сошла и спросила у первой же бабы, что стояла с краю, поднявшись на цыпочки и заглядывая поверх плеч:
— Что это там делается?
— А женщину карета сбила и ускакала, — с обидой отвечала баба. — Лазоревая карета, знатная, и кучер — зверь! А она, бедняжка, на сносях! Тут же упала и рожать стала.
— А кто такова?
— Да кто ж ее знает!
Прасковья, высокая и тяжелая, легко проложила себе дорогу и оказалась у лежащей на земле Анеты. Там же стояли на коленях две пожилые женщины, не побоявшиеся крови и грязи. Они приняли ребенка и уже одернули на Анете подол комнатного платья.
— К нам, к нам! — с таким криком пробилась к ним девчонка лет пятнадцати. — К нам несите! У нас уже воду греют!
Ребенок был уже завернут в клок Анетиной нижней юбки. Нечаянная повитуха передала его девчонке и с трудом встала, а вторая передвинулась ближе к голове Анеты и стала ее похлопывать по щекам.
— Очнись, голубушка! Сына Бог послал!
— Не очнется, — сказала Прасковья. — Царствие ей небесное.
— А ты почем знаешь?
Объяснить это знание по-простому Прасковья не могла — и сказала правду:
— Меня Андрей Федорович за младенцем сюда послал.
— Вот оно что!.. Андрей Федорович?! Ну, тогда…
— Ты погоди, — сказала повитуха. — В дом занесем, обмоем, запеленаем, тогда и бери. А так — нехорошо.
— Может, он и ее назвал, мать-то? — спросил старичок из кладбищенских, что кормятся при покойниках. — А то обмывать, хоронить надо — а на чей счет? Ему-то, поди, ведомо…
Прасковья поглядела на неподвижное лицо с полуоткрытым ртом. Возникло у нее было подозрение, что эту женщину она когда-то видела молодой и нарядной, но воли своим воспоминаниям Прасковья не дала — чего доброго, тогда придется, если по совести, искать родню, искать отца ребенка. А дитя было обещано ей!
— Я за все заплачу, — сказала Прасковья. — Сходи, дедушка, за носилками, вот тебе рубль, пусть и обмоют, и сделают все, как надобно. А я вечером приеду, об отпевании условлюсь.
— Царствие ей небесное, — поглядев на покойницу, молвил кладбищенский старичок. — Вот ведь нашлась добрая душа, на тот свет чин чином проводит… посчастливилось…

* * *

Вокруг был свет. Свет — и ничего более. За его золотой пеленой растаял мир, остались непрочные очертания, даже не наполненные цветом, и те — плыли, качались.
Андрей Федорович и ангел-хранитель стояли рядом, опустив глаза перед потоком теплого света.
Это еще был не суд — это еще только к ним обращались с вопросом. И невысказанный вопрос этот был — ну, как же вы дальше-то жить собираетесь после всего, что с вами обоими произошло?
Андрей Федорович вздохнул. Ему было непередаваемо стыдно за свою обветшавшую одежку, в особенности — за бывшие красными штаны. Он понимал, что представляет собой срамное зрелище.
Ангел же глядел на босые и грязные свои ступни. И безмолвно оправдывался — столько лет петербургскую грязь месить, так кому угодно она к ногам намертво прилипнет, не только ангелу…
Он первым ощутил, что вопрос иссяк и начался призыв.
— Не могу, Господи! — сказал ангел. Крылья приподнялись да и опали. На них почти не осталось перьев.
И тут он увидел собрата. Ангел-хранитель рабы Божьей Ксении стоял напротив, горестный и жалкий. Он опустил белые, безупречной чистоты руки и крылья, имея такой вид, словно его окатили водой из целой бочки.
Следующим ощущением бы приказ.
Оперение, словно нарисованное, стекло с крыльев одного ангела — и как будто белый огонь вспыхнул у ног другого. Этот огонь сжег грязь и взлетел по прозрачному остову его крыльев, расцветая и пушась, застывая на лету. Напоследок вздыбился над плечами и замер радостный, исполнивший веление.
Андрей Федорович повернулся к своему спутнику — и все понял.
Он стащил с головы треуголку, кинул наземь. Расстегнул и сбросил кафтан, упавший и обратившийся в кучку грязи.
— Не надо мне этого, — сказала Ксения. — Тесно душе!..
И поняла в ответ — тесно в оковах былой любви, но есть продолжение у жизни, есть любовь иная, и если найти в себе силы, чтобы следовать за ней, — то прекрасно, а если силы иссякли — не будет ни единого упрека, потому что не вечного и высокомерного в этой вечности искупления грехов ждет Бог от души, а бытия в любви. Ведь и в унижении можно превознестись над прочими людьми, придумав себе предельное унижение, и в скорби, и в тоске…
Ангел взмыл, сделал над ней круг на новых своих, трепещущих крыльях. И Ксения поняла, что больше нет ему нужды сопровождать каждый ее шаг — став ослушником, как ему казалось, став изгоем, погрузившись в земную грязь, он вывел ее на истинный путь — и прощен, и вознагражден.
Тепло улыбки Господней озарило ее. Казалось, ее спрашивают — коли не мужской наряд, так что бы она хотела иметь на себе, вернувшись обратно?
— Зеленое и красное, — уверенно отвечала она. — Меня все в зеленом и красном знают.
И получила на то Его согласие…

* * *

Варенька Голубева кофея еще не любила. У нее и без кофея бодрости хватало, в семнадцать-то лет. Она садилась пить с матерью и соседками, потому что так казалась себе взрослой хозяйкой. А вот матери кофея хотелось постоянно — и в доме, экономя на всем прочем, всегда имели запас кофейных зерен и сахара.
Смолов сколько надобно на ручной мельничке, Варенька поставила на стол недавно купленную спиртовку и кофейник. Тут без стука вошла женщина в новой зеленой кофте и красной юбке.
Варенька не сразу и признала гостью. Хорошо, мать догадалась:
— Это ты, Андрей Федорович?
Ксения махнула на нее рукой, как на человека, который выдумал некстати поминать давние дела, и обратилась к девушке:
— Ты тут, красавица, кофе варишь, а муж твой жену хоронит на Охте! Беги скорее туда!
— Спаси и сохрани! — отвечала та. — Откуда ж муж, когда у меня еще и жениха-то не было? Тебе ли не знать?..
— Ступай, ступай скорее! — повторяла Ксения.
— Пойдем, поглядим, — решила Варенькина мать. — Андрей Федорович попусту не скажет…
— Какой-то муж, какую-то жену хоронит?! — глаза у Вареньки сделались круглые, и вдруг лицо зарумянилось. — Да не пойду я!..
— Иди, говорят тебе! — прикрикнула Ксения.
Мать с дочерью поспешили, куда велено.
И точно — увидели похоронную процессию.
— Гляди ты, права блаженненькая, — прошептала мать Вареньке и тут же обратилась к женщинам, которые если и были родней покойнику, то дальней: — Кого хоронят, милые мои?
— А докторову жену, — ответили ей. — Не смогла докторша разродиться, и ее не стало, и ребеночка Бог прибрал.
— Первый это у нее, — добавили, — доктор-то молодой, докторше девятнадцать или двадцать всего и было. А по прозванью они — Порошины…
Прозванье было незнакомым. И Ксения тоже его в голове не держала. А держала она там лицо доктора, со всем его призрачным сходством с другим лицом, о котором она уже не могла точно сказать — было оно именно таким в действительности или же явилось ей страшной ночью в зеркале.
Но помнила, помнила и время от времени заглядывала на улицу Плуталову, подходила к дому Лыкова, пока год назад Матвей Порошин, женившись, оттуда не съехал. Решив, что, коли забрали у нее эту отраду, стало быть, так нужно, Ксения стала ночами искать молодого доктора, стоя в чистом поле и поворачиваясь, и прислушиваясь к себе. Ведь в какой-то стороне он должен был находиться! И она его отыскала, и в коротких снах он стал ей являться, а так как после бессонных молитвенных ночей спала Ксения обычно с утра, на солнышке, то и виделись ей утренние его часы — как встает, умывается, собирается на визиты. Иногда сходство было отчетливым, иногда она сама дивилась всякому отсутствию сходства.
Это была одна из тех привязанностей, от которых она не могла отказаться. Прасковья Антонова, ее сынок, Варенька Голубева, еще несколько человек из обитателей Петербургской Стороны — их Ксения любила более всех прочих. Отказавшись от мужского наряда и (лукавя при этом малость душой) от мужского имени, она дозволила себе такие привязанности, потому что без них, как вдруг поняла, недолго и образ человеческий утратить.
И вот сейчас, сидя на лавочке под окошком Голубевых, она была вместе с Матвеем Порошиным.
Она не ждала, что роды окончатся смертью. Она, взрастившая в себе свойство заглядывать чуточку вперед, даже не подумала это сделать, боясь невольно сглазить мать и дитя. А если бы и сделала — помогли бы ее молитвы, коли молитвы Матвея — и те не помогли?
Все же на душе у Ксении было муторно, и она в напряжении ждала, что выйдет из ее затеи.
А тем временем в кладбищенском храме отслужили литургию, потом отпели покойницу и понесли на кладбище. Голубевы побрели в хвосте процессии, тихо переговариваясь — они не могли никак проникнуть в замысел Ксении и собирались домой, да все не могли оторваться от толпы. Только когда погребение завершилось и люди стали расходиться, они переглянулись, и в глазах было одно: ну что же, человека в последний путь проводить — праведное дело, да только блаженненькая наша — не святое Евангелие, может и соврать…
Как раз в это время Матвей, которого мать с дядей кое-как увели от могильного холмика и уже почти доставили до ворот, вдруг опомнился, оттолкнув всех, кто случился на пути, он кинулся бежать туда, где ни за что нельзя было оставлять ее, пусть и отпетую, но там, под землей, возможно, живую! И почти добежал, и сердце сжалось от осознания безнадежности, и он рухнул было наземь, но две простенько одетые женщины подхватили его и осторожно опустили на траву.
Он очнулся и увидел два лица — сорокалетнее, круглое, в платке, завязанном спереди на хвостатый узел, и молодое, румяное, с огромными серыми глазами.
— Опомнился, батюшка? — спросила та, что старше. — Вставай-ка, Христа ради.
Юная же, семнадцатилетняя, раскрасневшись, подала ему руку…

* * *

Нельзя вливать новое вино в старые мехи. Но не во власти ли Божьей вообще обойтись без мехов, а подвесить в воздухе меж ладоней рубиновый шар вина? Пленка, что удерживает его, не давая расплескаться, непостижима для человеческого разума и возможностей, но Бог создает ее единым напряжением мысли, а мехи остаются лежать в углу вместе с кислым запахом кожи и следами прикасавшихся к ним грязных рук.
Так думала Ксения, идя по Большой Гарнизонной. Ей больше не было нужды сидеть на голубевской лавочке — видимо, ее замысел счастливо совпал с Божьим. И это чувство единения несказанно радовало ее.
— Вот похоронил он свою Аксиньюшку, похоронил, бедненький, — негромко сама себе говорила Ксения. — И пусть земля ей будет пухом. Новое вино должно быть, новое вино… Зачем беспокоить покойницу, зачем ее звать? Пусть себе лежит Аксиньюшка…
Она понимала, что не скоро еще Матвей ощутит зарождение новой любви, и одновременно ощущала зарождение этой новой, сперва как паутинной тонкости ниточку, повисшую в воздухе там, где прошел взгляд, потом — как след от малозначительных слов в виде царапинок на памяти, потом непременно должно прибавиться еще что-то. Она отдавала Матвею то, что когда-то должно было спасти ее саму, и отдавала щедро. Сама она хотела было сравнить себя со старыми мехами, но сравнение запоздало. Но то, что она несла в себе, было все-таки старым вином, которому не место в новых мехах. И что-то непременно должно было измениться.
Она шла и шла, и вышла к Большой Невке, и нашла там тихое местечко, чтобы начать читать все положенные молитвы. С молитвами она срослась настолько, что они иногда вводили ее в некую пронзительную ясность души, когда видно на сто верст окрест, но видны не чухонские безнадежно плоские равнины, где стал Петербург, а иное — побуждения и печали людей, равнины эти населивших.
Ксения опустилась на колени, перекрестилась и начала.
Немного времени как будто и миновало, только стало темнеть, и ясность снизошла на нее. Но — иная.
Ксения увидела вокруг себя кирпичные стены и по высокому крошечному окошку догадалась, что она — в подвале. Очень не понравился ей этот подвал, она заозиралась в поисках выхода и увидела троих парней, совсем еще молодых, в грязно-зеленых накидках и круглых зеленых шапках с торчащими краями.
Она поразилась тому, что тут делают парни — ведь место более чем опасное, и тут снаружи грохнуло — как будто обрушилась колокольня.
— Уходите-ка отсюда, миленькие, — сказала Ксения. — Сейчас и от подвала ничего не останется, как выйдете…
Она увидела то, что было снаружи, одинокую уцелевшую стену с окнами, которая ей сильно не понравилась, могла в любую минуту повалиться, потом — горящий сарай, потом — большую яму, которая одна и была в этом аду безопасным местом.
И точно — вокруг был ад. В небе рычало и ревело, на земле гремело и трещало, воздух был неприятен, продымлен.
— …так и направо, там и схоронитесь, — велела она парням.
— А ты, бабушка, кто? — начал было один, но другой перебил:
— Сашка, она же по-русски говорит!
— Ксенией зовут, — впервые за многие годы она произнесла вслух собственное имя. — Бегите-ка милые, Господь с вами!
И следила взором, как они поодиночке перебегают к той яме, и прячутся, а на месте подвала возникает грохочущая кутерьма с летящими ввысь кирпичами…
— Кто же тут с кем воюет? — спросила сама себя Ксения и тут же дала ответ — разве это имеет значение, когда гибнут люди?
И тут же раздался в ушах жалкий голос:
— Матушка Ксения, смилуйся, на тебя вся надежда, выручай! Сил моих больше нет!..
Она хотела было ответить, что просить нужно Христа, Богородицу, но уж никак не ее, и тут поняла, что свершилось — и новые мехи, и новое вино соединились наконец, и возникла иная сущность, по виду — Ксения, которую знала вся Петербургская Сторона, и одновременно — те руки, которыми Господь творит добро.
Она вздохнула с облегчением — все в жизни наконец установилось! — и поспешила на зов.

Сиамский ангел

— Покурим?
Такое независимое «покурим». Как если бы не очень-то и хотелось.
Она молча помотала головой. Не хочет. Вообще — не хочет или только сейчас, с конкретным человеком?
Если бы кивнула — человек бы повел вниз, в бар для курящих, угостил хорошей сигаретой, заодно выставил бы кофе с шоколадкой, человек знает, как себя в таких случаях вести.
Но не хочет. Придется идти одному — раз уж сделал такую заявку. Но не вниз, а вбок, в курилку.
Нужно очень любить табак, чтобы наслаждаться жизнью в этой курилке. Она провоняла, и провоняла мерзко. На самом деле это длинный аппендикс при пожарной лестнице. Есть подоконник с консервными банками, вечно полными окурков, есть длинная скамья. Входишь туда из коридора — дух захватывает. Бар хоть иногда проветривают, а тут сущая душегубка. Ну, мужики от природы должны быть толстокожими, но как только женщины это выносят?
Что-то, видно, было не так. Сказано не так, посмотрено не так, если она помотала головой. Сам дурак, очевидно. Дураку место не в баре, а в курилке. Вообще-то, наверное, с самого утра было не так.
На скамье уже сидели зоологические тетки. Все три.
Какими идиотами нужно быть, чтобы назвать сына Марианом?!
— Марик!
— Марик!!
— Марик!!!
Батя-поляк еще пытался звать его на польский лад — Марек. Мама-еврейка не соглашалась. У нее прадед Марк когда-то был, а его дома, надо думать, как раз Мариком звали.
Она вот тоже — в глаза зовет Мареком, как он сам представился, появившись в отделе. За глаза — Мариком. Или это просто так тогда прозвучало? Невнятно?
Зоологические тетки ходят курить не от стресса или для бодрости мысли. Для них сигарета — законный повод поговорить о своих скотах бессмысленных. Послушаешь — так действительно уверуешь в кошачий и собачий интеллект. Или, может, рядом с дурой и бобик — интеллектуал?
— Марик, садитесь, вот как раз для вас место!
— Садитесь, Марик! Вот пепельница!
— Марик, марик, марик, марик…. марик-марик-марик… И тут он на меня посмотрел и говорит — кушай сама эту гадость, задрал хвост и ушел в спальню…
Дурдом.
Не исключено, что сейчас в кабинет заглянул Осокин, сказал то же самое «покурим», только чуточку иначе, и она пошла с Осокиным в бар. Не следовало вообще уходить из кабинета. Мало ли — захотел покурить, а потом расхотел. Или даже так — позвал покурить потому, что вздумалось побездельничать, номер не прошел — и послушный мальчик опять взялся за работу
— А она кидается на окно, как сумасшедшая! Глаза — на ушах!
— Не может быть!
— На голубей никогда так не кидалась! И лапой по стеклу, и лапой! И орет не своим голосом!
Так. Это кто повествует? Это Левашова. У нее всего-навсего одна сиамская кошка, а у Стригольниковой две кошки и собака. У Филатьевой три собаки, она заводчица, кажется, это так называется. И недавно взяла котенка, который ее троих псов строит и гоняет.
— Это их ветром принесло.
Кого — кошек?!
Тут Марек, соблюдая нейтральный вид человека, поглощенного сигаретой, все же прислушался более основательно.
Под окном у Левашовой неизвестно откуда утром взялась стая чаек. Они прямо чиркали крыльями по подоконнику и, естественно, орали несмазанными голосами. Это Марек себе представил очень живо. Юная сиамская кошечка, впервые увидев такое безобразие, вспорхнула на подоконник и стала бить лапой по стеклу, словно показывая: да вот же я! здесь! сюда, ко мне! Голуби летают — ноль внимания, а к чайкам сама чуть из окна не выпорхнула.
— Это были ангелы, — сказал Марек, сунул окурок в банку и ушел.
Белые, с черными мордами и с огромными крыльями — естественно, если у сиамских кошек есть свои ангелы, то они выглядят только так. Вот кошка их сразу и узнала. А клювы — мелочь, когда чайка смотрит на тебя анфас, клюва, может, вовсе не видно.
Интересно, какие мысли возникают у кошки, когда она осознает: ангелы прилетели? А какие мысли возникли бы у человека, увидевшего, что все небо в ангелах? Конец света настал, что ли?
Бедная кошка…
Как она сидела потом на подоконнике и ждала своих ангелов, пока дура хозяйка мыла посуду, смотрела телевизор, красила рожу!
Нет, сказал себе Марек, это уж чересчур. Додумался — кошку жалеть. Дурдом. И все же ее страшно жалко. Зверей всегда жальче, чем людей, потому что им ничего не объяснишь, как этой сиамочке — про ангелов…
Марек вошел в кабинет.
Ее не было.
Осокин. Будь ты неладен, Димка Осокин… Следил, что ли, сквозь стеклянную дверь? Увидел, что наконец-то — одна, и рванул на приступ?
Тут же страшно потребовался кофе. Крутой такой восточный кофе, сплошная гуща, и очень сладкий. Всякий раз почему-то кажется, что вот именно эта чашка кофе и эта сигарета спасут тебя. А не спасают. Просто… просто нужно спуститься в бар и убедиться… но не в одиночку…
Куда подевался старый хрен Зильберман?

* * *

Сон. Вот с чего началось. Со сна, после которого не заладилось.
Он уже дважды повторился, с небольшими искажениями, но это мелочи, главное — что он был узнаваем.
Во сне явился голый человек, мужчина, немолодой уже, весь поросший длинным черным волосом, давно не стриженный и какой-то давно не мытый. Вообще голый во сне — к чему-то плохому. Этот голяк сидел в неизвестно чем освещенной конуре, причем в двух шагах от Марека. На самом деле они были не в каморке, а в городском парке, только он почему-то стал темен, узок, и стволы деревьев как-то слились в незримую сплошную стенку. Тоже, кстати, символично — стволы были голые, без веток и коры. Фрейдизм недоделанный…
Мужчина, сидя на корточках — а Марек рядом с ним, кажется, вообще сидел на полу, или на асфальте, или на убитой земле, этого ему не показали, — расстилал какую-то драную тряпку. Марек сперва подумал, что это покрывало с дивана, значит, они были дома, а потом пошли в парк ужинать. Потом — что простыня, когда-то бывшая белой. У него у самого родители спали на старых белых льняных простынях с голубой каймой. Тут же появилась и кайма.
Но у простыни не могло быть рукавов и веревочек-завязочек. То есть во сне — могли, а утром, в самый острый момент просыпанья, уже почти наяву, стало ясно, что бред. Как только осознаешь бредовость — так и выныриваешь из нее.
Голый мужчина долго раскладывал ткань и разутюживал ее ладонями. Потом вздохнул и принялся тыкать в нее сухим и острым пальцем, словно бы считая про себя: семь, шестнадцать, одиннадцать…
Он считал не пятна, а белые проплешины.
Образовалась какая-то цифра, пропавшая в подсознании навеки. Цифра была плохая, что-то она означала неприятное — во сне ее подлая сущность была Мареку ясна насквозь, наяву осталось лишь ощущение подавленности.
Мужчина сгреб простыню, выпрямился и намотал ее на себя. Вроде никуда руками не нырял, однако образовались те самые рукава, короткие, с каймой от родительской простыни.
— С днем рождения! — сказал мужчина, и тут его не стало.
Сон, однако.
Если во сне поздравляют — это к чему? День рождения далеко, зимой, и мужчина своими словами о чем-то хотел предупредить. Должно произойти — что?
То, чего не ожидаешь?
Это уж точно — в июне своего зимнего дня рождения совсем не ожидаешь!
Марек проснулся, полежал с закрытыми глазами, а когда надумал встать, выяснилась очередная неприятность. По летнему времени он укрывался простыней, а поверх нее — диванным покрывалом. В покрывале было несколько небольших дырок, о которых он знал и, принимая квартиру от старухи-хозяйки чуть ли не с описью всех вилок и ложек, сам на них указал. Ночью он опять брыкался, пальцы левой ноги попали в дырку, проскочили, и теперь она ему наделась на щиколотку.
Стало быть, имеем не просто дырку, а дырищу. С днем рождения!
Надо зашивать.
Правильный старший брат имел особую вещицу — дамскую косметичку, где он держал нитки разных цветов, пачку иголок, ножницы и еще какую-то мелочовку, английские булавки, наверное. Он показывал эту косметичку Мареку и учил его жить.
Вот почему идиотизм накатывает на людей только при рождении младшего ребенка? Старшего назвали все же по-человечески — Леонидом. Младшего — вот обязательно нужно было выпендриться…
Младший обречен быть Мариком до седых волос и вообще до лысины, до отощавших ног, вдруг сделавшихся кривыми, до полного беззубия и соответствующего шамканья, до разжижения мозгов и воспоминаний о счастливом детстве.
Можно ли вообще говорить о детстве применительно к мальчику, который рос исключительно среди взрослых, имея перед глазами разве что идеального старшего брата? О мальчике, который в семь лет не знал слов «Мальборо», «байк», «рок», а знал слова «полиартрит», «остеохондроз», «простатит»?
Классический Марик!
И косметички со швейным барахлом у него нет.
Впрочем, иголка и катушка черных ниток где-то были… что-то когда-то искалось, но нашлись нитки… где, когда?..
Часы показывали время выходить из дому. Марек хотел покидать постельное белье в ящик под диваном, но ящик был расхлябанный, его вытащить — легко, загнать обратно — почти невозможно.
Папа умеет чинить такие хреновины, подумал Марек, но пусть он их чинит кому-нибудь другому. Родители не должны знать этого адреса, иначе мама повадится бегать в гости… и обнаружит… хм…
Маму-таки ожидало разочарование. Младшенький слинял с криком: «Должна же у меня быть личная жизнь!» — и мама, наверное, думала, что на съемной квартире этой личной жизни выше крыши. Шиш вам. Мама, конечно, будет просто счастлива обнаружить ее отсутствие!
Марек успел ополоснуться в душе без мыла, растереться наждачным полотенцем и даже добежать до автобусной остановки в соответствии с расписанием.
Сидя у окна, он смотрел на крупноблочный пейзаж и считал деньги. Зильберман обещал сходить с ним в «Капитан Флинт» и выбрать трубку нужного качества. Зильберман за шестьдесят восемь лет столько их обкурил и прокурил насквозь, что классно разбирается. Но как раз сегодня ничего не выйдет. Если купить трубку — то до зарплаты придется побираться.
После того как он честно забыл вернуть долг Федорчуку, а тот раззвонил на всю округу, Марек постановил — хватит, и запретил себе одалживать хоть медяк на коробку спичек.
Голый дядька во сне, дыра в покрывале и эта денежная прореха составили этакое поганенькое утреннее трио.
Интересно, что вечер утру полностью соответствовал. Придя домой, Марек обнаружил старухины следы.
Вообще, когда снимаешь квартиру, нужно первым делом стребовать с хозяина справку из психушки — что не состоит на учете, а если состоит, то проходит регулярные курсы лечения. Марек не стребовал. Он был так рад, что сам, без посторонней помощи, нашел и снял однокомнатную квартирешку, что о многих важных вещах забыл. В частности — нужно было убедиться, что хозяйка, перебравшись пожить к сестре, будет иметь там все удобства.
Может, они и были, а может, старуха просто сорвалась с нарезки. Она повадилась в отсутствие Марека приезжать и мыться в ванне, причем за собой не убирала. Однажды он нашел у дивана коричневый чулок с дыркой, именно чулок и именно — один. Он допускал, что старуха могла убраться, сунув в сапог босую ногу, но поди пойми — вдруг она за этой пропажей завтра припрется?
Взять чулок руками было выше его сил. Взял сквозь газету и вынес в прихожую. Там положил на кучу старухиной обуви под вешалкой.
Он и материнское-то белье, сушившееся в ванной, никогда пальцем не тронул. Было некое табу. Табу — и точка.
На сей раз старуха, искупавшись, не помыла за собой ванну. Следовало бы отшоркать грязные полосы каким-нибудь порошком — но у Марека был только стиральный. Вот старший — тот, съехав от родителей под тем же вечным предлогом «личная жизнь», с ними не ссорился и как-то так сделал, что мать помогла ему обустроиться, сама же туда носу больше не казала. У него наверняка все порошки в хозяйстве были!
Еще старуха, видно, помыла голову — в ванне были ее волосы. Но волосы Марек с ненавистью смыл толстой струей воды.
Он обошел квартирку — больше нигде не наследила. Но странно лежало покрывало. Может, намывшись и распарившись, отдыхала на диване? Тьфу!
Со старухой что-то нужно было делать.
Не за то он деньги платит, чтобы…
— Я вам не за то деньги плачу, чтобы… — вслух произнес Марек. Получилось чересчур по-джентльменски, а надо бы грозно.
— Я вам не за то деньги плачу, чтобы!.. — он гнусаво скопировал какого-то киношного уркагана, насчет которого сильно, кстати, сомневался, что такие еще где-то водятся.
— Я вам не за то деньги плачу, чтобы… — он произнес это почти по-человечески и вдруг расхохотался, хлопая себя по лбу.
Идиот!
Только идиот может жить целую вечность в квартире, куда сует нос сумасшедшая бабка, даже не попытавшись врезать новый замок!
Только идиот, только идиот…

* * *

На кухне мусор уже пер ввысь и вширь из помойного ведра. Марек нашел способ — заталкивал в ведро пакет с ручками, разглаживал вдоль стенок, а когда пакет наполнялся — выносил его по дороге на работу и оставлял на мусорке. Носиться с ведром взад-вперед казалось ему унизительно. И к тому же вечером — уже лениво, а утром времени впритык, чтобы добежать до конторы.
Он посмотрел на часы — вот именно…
Вытащив пакет, он выставил его на лестницу, собрался, запер квартиру и отправился к автобусной остановке, делая небольшой крюк — ради мусорки. Это был целый кирпичный дот, или дзот, или редут, хрен его знает; хромота, теперь уже почти незаметная, навеки избавила Марека от армии, а нормального мальчишеского интереса к военному делу в нем не было никогда. За мощными, буквой «П» стоящими стенками были три огромных контейнера, и у каждого пасть в начале недели еще закрывалась, а к концу стояла раззявленная, оттуда громоздилась всякая дрянь, и подножие контейнеров было уже неприступно — отбросов скапливалось по колено и выше. Ставить же четвертый контейнер оказалось некуда.
Среда — это вроде бы середина недели, есть шанс погрузить пакет в глубину контейнера и не слишком надышаться мерзкой вони.
Но в глубине вдруг зашебуршало. Решив, что там бродячий кот, Марек ударил ногой по железной стенке. Он не хотел пугать кота летящим сверху пакетом, он аккуратно предупредил: дружище, лучше бы тебе отсюда временно уйти. Но вместо кота выпорхнула чайка.
Марек знал, что эти твари повадились кормиться на помойках и устраивают целые сражения с законными пожирателями мусора — воронами. Но он никогда не видел вблизи помоечную чайку. Была она грязна, словно нарочно извалялась в луже, и наглость имела беспредельную. Когда Марек махнул рукой, сгоняя ее с края контейнера, чтобы спокойно закинуть свой пакет, она не улетела, она уставилась на человека, разинула клюв, показав глотку до самых внутренностей, и выдала такое возмущенное «кр-ра-а!», что Марек шарахнулся. Ему показалось, что птица сейчас кинется выклевывать ему глаза.
От греха подальше он отступил и сунул пакет в другой контейнер. А потом пошел прочь, чувствуя, что нахальная грязнуля таращится ему в спину. Ангел хренов! Сиамский ангел! Облить керосином и поджечь!
Наверное, те, которых ветром принесло с моря, были чистенькие, безупречные, их белизна была белизной морской соли… йодированной?.. кажется, Зильберман что-то говорил о пользе йодированной соли и процентном содержании кретинов в стране, где исторически не едят йод…
Но нет, они ведь совсем не белоснежные, хотя их торжествующая чистота вызывает какую-то непонятную зависть. Они сверху с сероватым налетом, голубовато-сероватым таким. С дымкой. Когда ходят пешком — видно. А когда носятся в небе — тогда белые. Чайка ходит по песку — моряку сулит тоску…
Скорее всего, Зильберман опять фантазировал. Старый хрен, видно, боялся показаться некомпетентным в любой области. Марек уже ловил его на этом — Зильберман внимательно слушал собеседника, а потом вдруг пускался пересказывать его слова, одни — подтверждая, с другими — полемизируя, так что возникала полная иллюзия его сопричастности проблеме.
Старый хрен полагал, что в его годы нужно блистать энциклопедической эрудицией, и блистал-таки! Исключительно потому, что Марек ему это позволял.
Но в трубках он знал толк.
Редкий случай — Марек прибыл в контору первым. Он решил этим воспользоваться и спокойно позвонить старшему — пусть бы помог купить и врезать новый замок. Не хотелось обсуждать домашние болячки при ней.
Конечно, можно было и из дома. Но дома с утра он вечно был в цейтноте и смирился с этим, никаких планов на утро уже не строя. А из кабинета, имея по меньшей мере десять минут тишины и свободы, самое то.
— Я новую мобилу покупаю, эту могу тебе отдать, хочешь? — узнав братний голос, сразу предложил старший. — Ты не бойся, она у меня всего полгода, чуть больше, но тут предложили со скидкой…
— Вместе с номером?
— А что? Будешь оплачивать счета, и только.
На мобилу ему вечно не хватало денег. Даже на дешевую, на самую простенькую «Моторолу». Брат довольно часто угадывал тайные желания. Но вот знакомить Марека со своими девчонками закаялся, определив после нескольких попыток ситуацию кратко и емко: не в коня корм. Впрочем, девчонки были такие, что ноги — от ушей, а в голове — пух и перья.
Поэтому они у брата долго и не задерживались.
Положив трубку, Марек включил компьютер — и только к обеду осознал, что забыл про замок напрочь и окончательно.
Стало быть, не очень-то было и нужно, постановил он, стало быть, подсознание лучше сознания знает, требуется новый замок или не требуется. И вообще — обработано до хрена файлов, отправлено на визирование по Сетям — пять текстов и еще факсом — один. Пока начнут приходить ответы — можно и перекусить.
По коридору величественно шел Зильберман.
Перекусывать в одиночку — погано, с девчонками — честно говоря, скучно, потому что вечно трындят про одно и то же, она позвонила и сказала, что весь день будет отсутствовать, обрабатывает клиентов. Димка Осокин, Глеб Малышев и Валерка Золотарь при его появлении принимаются держать дистанцию. С Валеркой вообще ерунда — эту фамилию еще его прадед должен был поменять. Тупой Валерка утверждал, будто золотарь — так раньше назывался ювелир. А Марек ткнул его носом в словарь Даля — и оказалось, что кое-где так называли мастера, который делает позолоту по дереву, отнюдь не ювелира, в Сибири — служащего по золотым промыслам, а вообще синоним этому слову, простите, парашник. И золотарить — промышлять чисткой отхожих мест.
Потом Марек понял, что вообще не нужно было пускаться в лингвистические изыскания, тем более — при Димке и Глебе. Потом — когда он уже, опознав в собеседнике деревянный стук тупости, аккуратно умел уклониться от общения.
Держать при себе знания, не давая им выхода, было обременительно. А знал Марек много — и русскую литературу за пределами убогой школьной программы тоже, и на всякую каверзную тему мог потолковать, вот, скажем, — сам ли Пушкин написал «Гавриилиаду», или пришлось отвечать за чужой грех; и точно ли грандиозные оды Державина на религиозные темы предназначались для декламации вслух, или же только для чтения…
Зильберман околачивался в конторе непонятно зачем. Видимо, скучал на пенсии. Он забредал в кабинеты бывших своих подчиненных и точно знал время уходить. Он сидел в баре для курящих с трубкой и выглядел мэтром на покое. Что и когда он в жизни сотворил — не помнил уже никто. Был сто лет назад Яша Зильберман, золотое перо молодежной прессы, вовремя не ушел из журналистики, зато журналистика от него ушла. Что писал, зачем писал — знал теперь только он сам. Но намекал, что работает над книгой. Все соглашались, что ему есть о чем рассказать человечеству, — но никто не просил дать кусочек на прочитку.
— Что слышно о косматых? — спросил Зильберман.
Это у них с Мареком была любимая тема — поиски допотопного человека по первоисточникам. В частности, отыскались следы в Ветхом Завете — плясали и скакали там по ночам в развалинах некие «косматые». Марек, сперва вычитав это в виде цитаты, усомнился, полез в Библию — проверять, зачитался и добрался до Экклезиаста. Тогда только сообразил, что больше в этой книге на «косматых» рассчитывать не стоит.
Очень обрадовавшись вопросу, Марек этак не навязчиво повел старика вниз, к бару, докладывая, что набрел на статью в журнале — так вот, если этой статье верить, «косматые» живут в наших широтах, прячутся в карстовых пещерах под болотами, а попадают в те пещеры вплавь, через норы, которые начинаются под водой. Но внутри там у них сухо и даже есть вентиляция. Там они рожают и воспитывают потомство по сей день, имея хорошие шансы пережить любую экологическую катастрофу
— Я бы не сказал, — возразил Зильберман. — Они ведь, если так, рыбой питаются.
И Марек, кромсая котлету, задал вопрос: чем отравлена океанская рыба — понятно, а что плохого в той, которая живет ну хотя бы на Псковщине, в никому не ведомых озерцах и речушках?
Зильберман неспешно курил и задавал новые вопросы. Заодно рассказал два хороших анекдота. Есть он не хотел, но взял в баре к кофе, как всегда, большую шоколадку и разделил ее с Мареком.
Должно быть, в детстве старика недокормили шоколадом.

* * *

Это была она, в своей короткой, мышиного цвета кофточке, под которой — темно-красный свитерок, высокое горлышко, но там, где рукав должен соединяться с этим, как его, туловищем, что ли, две прорехи, в которых так дерзко торчат два голых угловатых плечика. Она так ходит и на работу, и всюду.
А с ней шел мужчина ростом под два метра, но сказать «шел» — погрешить против истины. Перемещался. Он косолапил и соскребал ногами всю грязь с асфальта, он сутулился и вихлялся, будто у него позвонки не подпирают друг друга, а нанизаны на веревку, веревка же незримо зацеплена за крючок в небе.
Люди так не ходят, подумал Марек, это инопланетный монстр, который принял форму человека, но удерживать ее еще не научился и даже не понял, что у человека внутри есть кости и суставы.
Впрочем, иные люди ходят, даже нарочно вырабатывают эту расхлябанность, но у иных людей есть свои причины… весьма весомые причины…
Она и монстр подошли к дверям, над которыми угловатились экстравагантные буквы, с трудом увязываясь в слово «Марокко», произвели короткие переговоры, двери распахнулись.
Марек знал этот клуб по рассказам. Димка Осокин с Глебом Малышевым сюда на открытие ходили и потом еще как-то. Заведение было дурацкое, а вскоре после открытия прославилось такой вот странноватой фишкой. Его примерно раз в две недели снимала компания богатеньких дочек и сыночков, чтобы в узком кругу оттянуться в полный рост. Ровно в девять ворота запирались — и даже член этой самой дурной компании уже не мог проникнуть внутрь, разве что по канализации. И ни за какие деньги — такое правило! Свой, не свой, деньги, не деньги — девять часов, и точка.
Тот, кто позаботился впустить ее и монстра, был, надо думать, вызван по мобилке. Когда Марек подошел, за стеклом не было ни швейцара, ни охраны, ни вообще кого живого. Пустое фойе и запертая дверь — все. Чем хочешь колотись — даже ментов не впустят. Ибо некому. Должно быть, сегодня как раз такой закрытый вечер.
А часам к шести утра, пьяные и обдолбанные, они расползутся, делая вид, будто оттянулись-таки в полный рост. Хотя на самом деле они унесут с собой ощущение вселенской скуки — одни и те же рожи, одни и те же тела, которые пришлось отведать в тысячный раз, и нужно галдеть, выделываться, всякий раз прикупая для своей маразматической вечеринки иной прикид, чтобы прочие думали: вот этот — веселится и блаженствует, а мы — дураки бессмысленные, не понимающие прелестей такой вот закрытой для всякой швали тусовки.
Всё — так, но какое отношение к этому клубу имеет она?
Марек потрогал лоб. Температура была под тридцать восемь. Она уже в конторе достигла отметки в тридцать семь и пять, меньше нужно сидеть на сквозняках. Уже опять тянуло в сон. Стало быть — что? Стало быть, чашка кофе, от которой чуточку поедет крыша, зато может вставить… У каждого — свой кайф, и это сочетание простудной отрешенности с резким ударом крепчайшего черного кофе некоторым вставляет. И даже хорошо.
Кафешка была в двух шагах от клуба и даже оказалась открыта. В ней нашлось все, что нужно для счастья, включая барную стойку.
— Когда закрываетесь? — спросил бармена Марек.
— Мы до последнего посетителя, — с тихой ненавистью ответил бармен, лысый тридцатилетний дядя с обручальным кольцом.
Марек понял — тут торчит шоферня, которой потом развозить обдолбанных и пьяненьких по домам. Вон — двое уже так наладились, что нарды с собой брать стали, сидят в уголке и играют себе, тоже оттягиваются.
А который, кстати, час?
А второй час летней ночи. Зимой — бредовое время, а летом — в самый раз.
Марек забрался на высокий стул.
Она, конечно, женщина свободная и красивая, и никто ей не запретит шастать по ночным клубам, но странно все же… во втором часу… и в этой кофточке, совершенно будничной…
Марек отхлебнул кофе и покачнулся на высоком стуле. Ага, так. Хорошо. Вставило. Отхлебнул еще.
— Может, тебе бутерброд сообразить? — спросил бармен.
Тут только Марек подумал, что вроде знает этого мужичка. Но откуда — не понять.
— Давай.
— У меня тут с лососиной.
— Давай.
— Как Ленка? — спросил бармен, добывая из холодной витрины уже готовый бутерброд и выкладывая на тарелку.
— Какая Ленка?
— Твоя же.
— А что с ней сделается?
Марек был прав изначально — он не знал бармена, зато бармен знал старшего брата. Они не то чтобы на одно лицо, старший — выше ростом, дополнительное проявление его правильности, у старшего рот какой-то неподвижный и мускулы вокруг рта не такие отчетливые…
Молчать больше надо! Вот и будет тяжелое, приличное лицо!
Белый хлеб, хороший слой сливочного масла, жалкенький ломтик заветрившейся лососины, треугольник лимонной шкурки и два желтых волоконца с соком при нем. Бутерброд! Надо съесть, потому что, кажется, не ужинал. Ходил черт знает где и накачивался кофе.
Ел понемногу, потому что заставлял себя. И думал — есть ли некий скрытый смысл в торчании на круглом насесте и созерцании запертой двери ночного клуба? Является ли сие торчание той жертвой, кинутой на алтарь безмолвной любви, которая будет угодна там, наверху?
Может, там посмотрят на него и скажут: этот заслужил, чтобы женщина в мышиной кофточке поняла наконец, разглядела наконец… А кто скажет-то? А неизвестно. Если чисто формально — Христос и Богородица, пожалуй. Поскольку формально Марек, сам того не желая, с полутора лет был православным.
Бабушка-полячка имела сводную сестру, о которой Марек знал только то, что звали ее Лизой. Эта Лиза, лишившись мужа, с неожиданной отвагой уверовала и несколько раз, беря у родственников малых детишек как бы для прогулки в сквере, относила их в ближайший храм и тайно от молодых родителей-атеистов крестила. А крестики хранила у себя, и когда померла — они куда-то подевались, такая вот миссионерская деятельность…
Эту историю рассказал Мареку брат, а ему давным-давно — кто-то из родни. Марек сказал брату, что покойнице нужно было на старости лет уладить какие-то свои сложные отношения с Богом, но это вроде бы никого и ни к чему не обязывает. Брат согласился — такие мысли должны приходить в голову по случаю подведения итогов, а никак не раньше.
Марек задумался о поре подведения итогов, а за стеклянной дверью «Марокко» появился кто-то черный, огромный, нет — целых двое черных и еще что-то невнятное, ускользающего цвета. Дверь открылась, выскочило тонкое существо… она?
Следом вывалился расхлябанный дядька, тот самый, огромный, с которым пришла она. Сейчас дядька был как вставший на задние лапы медведь, и от него сквозь витрину кафешки потянуло острым сквознячком опасности.
Пока Марек, забеспокоившись, сползал со стула, перед дверью клуба произошел короткий, но энергичный разговор. Собеседники яростно вскидывали головы, беззвучная ругань клубилась между их ртами.
Огромный дядька почти без замаха дал женщине пощечину. Женщина отлетела, удержалась на ногах и, как кошка, кинулась на него — когтями в глаза.
Игроки в нарды уловили суету на улице, подняли от доски головы.
— А, эти…
— Совсем сдурели.
Марек застрял в дверях. Он понял, что здоровенный косолапый дядька может без всяких там словесных нежностей размазать его по стенке.
Дядька же отцепил от себя женщину и так отбросил, что она чуть не прошибла дверное стекло. А потом кинулась бежать.
Неловко, наверное, бегать на каблуках, подумал Марек, у нее еще неплохо получается.
Дядька стоял, ощупывая поцарапанную рожу.
— Сейчас догонять побежит, — сказал первый игрок в нарды.
— На сей раз французскими духами не отделается.
— Ага, точно.
Марек вдруг, с хорошим опозданием, понял — это не она. Она была в брючках и кофточке с длинными рукавами, эта — с голыми руками. Она — с короткими светлыми волосами, у этой волосы темнее и до плеч. И торчали.
За клубной дверью снова возникло движение.
На сей раз торопливо вышла она. Встала напротив громилы и стала ему что-то объяснять. Она была взволнованна и непривычно буйно жестикулировала. Он отлаивался коротко и, как вздумалось Мареку, хрипло. Потом она пошла прочь, не оборачиваясь, а он неожиданно поплелся следом. Это было уж совсем странно.
Интересная ночка, подумал Марек, и надо же было температурному страдальцу изгонять хворобу полуночной прогулкой! Вот ведь на какие чудеса можно напороться, если не куковать дома над горячим чаем с медом и водкой!
Раз так — платим за кофе с бутербродом и докапываемся наконец, какая такая у нее глубоко интимная жизнь с клубными дядьками…
— Ленке привет, — сказал бармен.
— Непременно.
Марек вышел на улицу, посмотрел вслед странной паре и прикинул расстояния. Квартал был неправильной формы, и, если обогнуть его с другой стороны, можно как бы случайно выйти им навстречу на проспект, к самому перекрестку. Если они, конечно, не свернут.
А зачем? Поздороваться? Пожелать спокойной ночи?
Надо, решил Марек, надо, чтобы завтра этак ненавязчиво у нее поинтересоваться, кто это был такой. Даже соврать — знакомое лицо, вроде бы на одного директора охранной фирмы смахивает.
Трюк этот и удался, и не удался одновременно. Оказалось, что расхлябанного мужика за углом ждала машина. И не простая, а кабриолет апельсинового цвета. Они сели туда вдвоем, и Марек узнал ее лицо, когда машина вывернула на проспект.
И они уехали.
А он остался.
Ноги несли сами, в голове колыхалась такая плоскость, как бывает в миске с жидкостью немногим тяжелее воды. Перелетит через край — и все. И точка.
Имело смысл вернуться в кафешку и взять еще чашку кофе. Каждый лечится, как умеет. Лечение можно сделать приятным. Сейчас кофеин предыдущей чашки уже ушел, рассосался, и стала ощутима температура, глаза попытались закрыться. Если добавить — вставит.
Возвращаемся.
На барьере, огородившем пустое уличное кафе, под самым фонарем сидела девчонка, схлопотавшая пощечину, и ногтями чистила ногти. Она выковыривает кровь, понял Марек, тьфу, прямо ком в горле встал от кровавой мыслишки. Тьфу, тьфу… ну, теперь не отплюешься…
Тем не менее он подошел чуть ближе и остановился, внимательно разглядывая девчонку. Ей было лет девятнадцать или двадцать, из той породы, которая рвется в модельный бизнес.
За спиной взревело. Марек резко обернулся. В створе улицы с визгом росли два ослепительных пятна.
Ему только показалось, что он узнал тот кабриолет, а девчонка сообразила сразу. Она кинулась в ближайшую подворотню. Марек понесся следом.
— Стой! — негромко крикнул он вслед. — Там, дальше, тупик!
Вот как раз эти места он знал неплохо. Тут жила бабушка-полячка, которая месяцами держала его у себя, когда он учился в школе — кажется, со второго по пятый класс. Родители ссорились и мирились, старший в силу своей правильности не обращал на их разборки внимания — у него уже был Спорт. Младший же почему-то решил, что это — из-за него, что старые люди сильно пожалели о рождении позднего ребенка, так осложнившего им жизнь.
И значит, он виноват.
Потом Марек узнал, что это — нормальная ошибка угодившего промеж жерновов ребенка, а еще позднее понял, что в чем-то он все же был прав. Мать затеялась его рожать, чтобы сделать семью совсем нерушимой. И, конечно, промахнулась. Отец продолжал бегать налево, хотя о разводе не помышлял. Потом отец начал болеть — вдруг сразу вылез полный букет хвороб, он прижал хвост, лишь огрызался, и тогда-то они в склоках — последних, арьергардных склоках, — изредка впопыхах поминали горьким словом свое решение обзавестись младшеньким. И маленький Марек, естественно, принял ту угасающую, почти автоматическую грызню всерьез.
У него хватило то ли ума, то ли глупости все рассказать бабке. Бабка же не ладила с матерью и была согласна месяцами держать дома странноватого мальчишку — лишь бы проучить невестку.
Заодно она объяснила внуку, что поляком быть лучше, чем евреем. Баба Лиза к тому времени померла, и некому было предложить другие варианты…
Играя в одиночестве, Марек исследовал все проходные дворы, а потом, уже после бабкиной смерти, проходил иногда знакомыми маршрутами, проверяя, все ли открыто и доступно.
Сейчас он бежал за девчонкой, потому что было в глубине квартала одно подлое место — с виду арка, выводящая на параллельную улицу, а на самом деле замурованный тупик.
А слева имелась совершенно неприметная дверь. Она пряталась за высокой серой башней с бойницами. Вот именно так безумный архитектор позапрошлого века устроил черную лестницу — витую и в башне. И кляла же его прислуга, таская наверх кошелки с продовольствием и мешки с дровами!
Несколько шагов, три или четыре из той полусотни, что отделяла его от бегущей девчонки, он пролетел вслепую — увидел треугольно раззявленный мешок, раззявленный по-хитрому, со вставленными полешками-распорками, и собственную руку, сующую туда поленья. Отец научил его грамотно укладывать мешок, таскать дрова на второй этаж и топить бабкину комнатную печь — на кухне к тому времени уже был газ. Особенно ярко увиделось поленце с отставшей берестой — толстой сухой берестой, замечательной для быстрой растопки.
— Стой! — опять позвал он. — Тупик же, говорят тебе!
Тут она обернулась.
Марек махнул рукой — сюда. Она поверила и свернула влево.
Тут же во дворе стало светло. Тот, на кабриолете, с лихого разворота ворвался и, не разбирая дороги, пронесся до самой арки. Фары уперлись в нее, что-то громко скрежетнуло и грохнуло.
Но Марек и девчонка уже были на лестнице.
— Стой, где стоишь, — велел Марек. — Я посмотрю.
Он подкрался к узкому окошку. Машина почти не была видна, только кусок капота. Потом она шевельнулась. Хозяин осознал, в какую передрягу вляпался, и задом-задом пытался выехать со двора. Наконец появилась его темная голова. Одна.
Ее рядом не было.
Где-то он ее выпустил, прежде чем погнаться за битой девчонкой. И сам тоже хорош — рожа ободранная.
С третьего захода кабриолет выбрался на улицу.
Девчонка, глядя на эти маневры, достала из крошечной сумочки, висевшей через плечо, мобилку.
— Костик, это я, ты где, приезжай за мной скорее, у меня тут такая засада, — быстро-быстро заговорила она. — Что? Ну да, знаю, час ночи, нет? Что? Ну и пошел ты знаешь куда?!
— Третий час, — сказал Марек, хотя его не спрашивали.
— Третий? — девчонка, видимо, до сих пор не осознавала, что тут же, на лестничной клетке, стоит невысокий плечистый парень, с легкой курчавинкой, с лицом узким и точеным на библейский лад, но при этом светловолосый и светлоглазый.
— Почти половина третьего, — и Марек шагнул к ней, чтобы показать циферблат часов.
Лестничная площадка между этажами была шириной чуть побольше метра. Девчонка шарахнулась.
— Если ты только ко мне притронешься — закричу!
— Да кому ты на фиг нужна? — как можно удивленнее спросил Марек.
Только теперь до него дошло, что девчонка пьяновата.
Она же нашла в мобилке еще один номер.
— Леша? Леша, это я, Ася! Слышишь? Ася! Аська! Леша, ты можешь за мной приехать к «Марокко»? Леша!..
Очевидно, собеседник вырубил телефон.
Надо будет как-нибудь днем заглянуть в это самое «Марокко», подумал Марек, и оценить обстановку. Не иначе, как там пальмы в горшках и фальшивые попугаи к ним привинчены.
Где-то когда-то он уже видел пальму с игрушечным попугаем и знал же, что птичка пластмассовая, обклеенная куриными перьями, а никакое не чучело, однако накатила брезгливость, и его чуть не стошнило.
Впервые это случилось, когда он совсем маленьким заскочил на бабкину кухню и увидел куриные потроха…
А девчонка выковыривала кровь из-под ногтей…
Марек кинулся вниз по лестнице.
Он не мог смотреть на это яростно раскрашенное личико, на острые модные жгутики темных волос и на блестящую маечку, под которой рисовалась грудь без всякого бюстгальтера, тоже не мог смотреть, потому что видел длинные, неприятно длинные белые пальцы с черными ногтями…
Ему удалось справиться с собой, и он встал посреди двора, сцепив перед собой руки и бормоча что-то такое, из формул своего личного аутотренинга. Обычно ему помогало, когда он вызывал в памяти картинку со свежими, в крупных каплях дождя, цветами, сиренью или розами. Банально, да, но если помогает?
Потом Марек пошел прочь.
Ему было любопытно, вызовет ли девушка хоть какого идиота на машине, а если не вызовет — то куда денется, но гораздо любопытнее — что это за тип на кабриолете и какие у него отношения с ней. Если она в будничной своей кофточке идет с ним ночью в клуб, в это самое дурацкое «Марокко», а потом он куда-то ее быстренько отвозит, чтобы помчаться за дурой Аськой, то ведь, наверное, интимом и не пахнет?
Дура же Аська тоже вышла во двор. И тот, с кем она сейчас говорила по мобилке, вряд ли был рад звонку.
— Ты мудак, ты психопат! — восклицала она. — Тебя в дурдом пора! И не ищи меня больше никогда! Что? А я тебя не люблю! Понял? Я тебя не люблю! Ну и люби дальше!
Ого, подумал Марек, вот ведь страсти-мордасти! Это у них, значит, любовь такая интересная.
Как сказала бы она — всяко бывает…
Он взялся за лоб.
Вот сейчас голова должна была стать легкой, а тело — поплыть, поплыть… Сколько там, в голове, теперь градусов? Уже, наверное, за тридцать восемь. Кофе сделал все, что мог. Теперь — домой и спать, спать…
Утром все-таки нужно быть в форме.

* * *

— Ну, привет, — сказал Марек голому, уже не удивившись его присутствию во сне. Голый стал постоянным персонажем, хотя являлся всего-то в третий раз.
— И тебе.
— Простирал бы ты это, что ли, — предложил Марек. Ему показалось, что голый мужичок пытается ладонями согнать с ткани налипшую коричневую глину.
— Ризам надлежит быть грязными, — отвечал тот. — А у меня, гляди, все еще чисты.
— У тебя крыша едет, ничего себе чисты, — возразил Марек.
Тряпье, разложенное на песке, было рябым, пятнистым, иные пятна бугрились, на иных слой грязи потрескался, но запаха от них Марек не ощутил и даже задумался — а был ли у него когда сон с запахами?
Он знал, что сейчас живет во сне, но ничего страшного не происходило, и потому силком выдираться из видения он не стал.
— А он вон сказал — белые у тебя ризы, отчего они белые? Оттого, что замарать их побоялся, грешно идти в замаранных. Так я говорю. Белизной он меня и покарал…
— Кто тебя покарал?
Это они во сне говорили впервые. И сразу перешли на ты, хотя голый, разглаживавший ладонями одежду, похожую на родительскую простыню, был уже немолод, тело имел старое, хоть и поросшее черным без седины волосом, а тощее и обвисшее.
— Так ведь и тебя покарали, — голый негромко и даже по-своему добродушно рассмеялся. — А ты и не заметил? Так ведь и тебя спросят — чего в белых ризах ходишь? И что ответишь? То-то…
Марек хотел сказать, что на нем длинный серый свитер с темными резиновыми буквами и черные джинсы, но протянул вперед руки — и увидел, что на них нет рукавов.
Была на Мареке, как оказалось, майка чуть ли не по колено, невозможного размера и — грязно-белая. Он посмотрел вниз и увидел свои босые ноги.
— Вот! Вот! — торжествующе возгласил голый. Он, сидя на корточках, смотрел на Марека снизу вверх, но так, как если бы он был тут главным.
Майка могла попасть в сон из гардероба старшего брата. Он был немногим крупнее Марека… но не настолько же?..
— Белые у тебя ризы, Мариан, — укоризненно произнес снизу голый. — Отчего они белые? Отчего они белые?!
— Чайка, — ответил Марек. — Она тоже белая. Но не вся.
— Да, чайка, — согласился голый. — Когда-то она была черной. Зато теперь к ней никакая грязь не пристанет. Чайке уже можно быть белой.
— У нее морда черная.
Марек сказал это и понял, что врет. На свете не было больше чаек с черными мордами, ни одной не осталось.
Голый, разглаживая грязную простыню, тихо смеялся.
— Вот она, твоя чайка… — и показал на черное пятно, действительно — крылатой формы. — Летит, летит…
И тут же оказалось, что рядом сидит на кухонной табуретке бабушка-полячка. Она всегда была очень старой — такой и осталась. Бабушка пела песню, которой Марек нигде больше не встречал, а только помнил просторную кухню, давно бездействующую дровяную печь и угол за ней, где пристраивался с книжкой, и уверенный негромкий голос, выводящий слова:
— Чайка смело пролетела над седой волной, окунулась и вернулась, вьется надо мной. Ну-ка, чайка, отвечай-ка, друг ты или нет? Ты лети-ка, отнеси-ка милому привет…
Или это была бабушка-еврейка?
Окно кухни во сне выходило на пустое морское побережье. Было лето, и вдоль берега громоздились вставшие дыбом острые льдины. От них тянуло холодом.

* * *

Марек не любил опаздывать, само как-то получалось.
Она уже сидела в кабинете и разглядывала таблицу на мониторе. Цифры ей не нравились.
Повернулась к двери, взглядом поздоровалась. И вернулась к таблице.
Ее компьютер стоял ближе к окну. Цокольный этаж позволял видеть все на тротуаре, у входа в контору, почти не вставая со стула. Она и поглядывала. Пока не увидела что-то раздражающее.
Фыркнув, она встала и молча вышла.
Марек задумался — ночная суета виной ее хмурому поведению или что другое? Он включил свой компьютер, ввел код и понял — локальные сети сбрендили. Машина требовала, чтобы юзер поочередно нажимал разные не относящиеся обычно к загрузке кнопки.
В дверь без стука заглянуло лицо.
Сперва Мареку показалось, что из памяти вынырнул сон. Лицо было черно-белым, рябым. Потом мелкие пятна встали на свои места, да и человек приоткрыл дверь чуть шире.
Марек уставился на пустой монитор, держа на роже выражение «каменная задница». Он узнал посетителя. Узнал еще до того, как посетитель, не здороваясь, вперся в кабинет.
Он был высок, даже несколько громоздок в своем светлом расстегнутом пиджаке и светлых же мешковатых брюках, он сутулился и шаркал подошвами, а смуглое лицо было разукрашено полосками белого пластыря, хотя человечество уже додумалось до телесного. Кроме того, посетитель был черноволос, а борода у него росла со скоростью взгляда, и щеки там, где не светились пластырные полоски, были уже в густой вороной щетине.
Очевидно, она заметила посетителя на входе в контору.
Марек подумал, что сейчас этот мужик спросит про нее и надо будет ответить что-то такое — угадать, какой ответ нужен ей. Пришла, но вызвали к начальству? Пришла, но уже на весь день ушла? Еще вообще не приходила?
Последнее не канало — на стуле о пяти колесиках висела ее кофточка, та, ночная. Это что же — она даже не зашла домой переодеться? Или хоть оставить кофточку — ведь лето же, кому с утра нужен трикотаж с длинными рукавами?
Марек сделал вид, что с головой, по плечи, погрузился в монитор.
— Я вот принес, — сказал посетитель. И положил на ее стол пластиковую папочку, в которой узнавались газетные вырезки. — Это нужно сделать быстро, я плачу по срочному тарифу.
— Понял, — ответил Марек. — Передам.
А сам удивился — неужели ночной громила оказался всего-навсего банальным рекламодателем? Допустим, он на рынок новое слабительное пропихивает — вот, публикации принес, чтобы она по готовым образцам составила рекламный текст. И весь город, начитавшись, дружно сел на унитазы.
— Передай. А я еще ночью стихи написал. Хочешь, прочту?
Вот тут Марек чуть не свалился со стула.
Когда-то давным-давно — даты плохо цеплялись за его память — красивые, юные, пылкие, в развевающихся плащах, с огненными глазами, влетали с мороза в жаркий уют маленьких комнат: послушай, я написал та-акие стихи! И с уст — с уст! — срывались божественные строфы, и почти не глядя на исчерканную бумажку, зато отчаянно размахивая правой рукой, в которой та бумажка была зажата, чеканил ямбы неукротимый поэт… И друг взирал — взирал! — на него снизу вверх, влюбленными глазами…
Потом Марек догадался, что такие сцены даже в пушкинские времена случались крайне редко. Если вообще случались. И, чтобы человек выслушал твои стихи, нужно, по меньшей мере, чтобы у него на тот момент, когда тебе приспичит, не оказалось решительно никаких дел; чтобы он сам уже думал, чем бы таким необременительным заняться; и это должен быть человек не слишком образованный, а то еще начнет цепляться к технике, к запятым и все на корню загубит.
Осокин вот как раз и есть этот образованный человек. Как бы образованный! Из одного института и даже с одного факультета вылетели. Лет пять назад Марек сдуру прочитал ему свои стихи. Обоим этого раза вполне хватило. А теперь Дима Осокин и вовсе умный сделался, расхаживает по конторе с таким видом, будто ему на все наплевать с высоты собственной гениальности. Но в чем проявляется эта гениальность — никто не знает. И никогда не узнает.
Зато он теперь мачо. Он носит широкий ремень и джинсы-стрейч, которые выразительно обтягивают низ живота, и чтобы все это заметили, он и майки, и джемпера заправляет в эти самые джинсы, а не носит навыпуск.
Он — мачо, и он не переживет, если женщина, проходящая мимо по коридору, не остановит взгляда на его мускулистых стройных бедрах, если не обернется и не оценит крепкий стальной зад.
Он — мачо! Он и с рокерами дружит только затем, чтобы ходить в тугих кожаных штанах, он катает девчонок на чужих мотоциклах и позволяет им прижиматься к своей прекрасной спине! Когда они слезают с мотоцикла — девчонки уже готовы, девчонки уже хотят эту спину!.. Всеми десятью коготками, и теснее, теснее!..
Молчание Марека посетитель принял за одобрение. И достал из кармана светлого летнего пиджака тот самый классический скомканный листок, который породило воображение Марека совсем для другой эпохи.
Он заговорил — сперва невнятно, потом дикция выправилась:
— Прочь ложный стыд. В тираж секреты. Не впопыхах, но сей же час беды прекраснейшей приметы предам на суд ушей и глаз, — пообещал он, и Марек рассеянно кивнул.
Случилось то, что в конторе уже случалось неоднократно: Бог послал графомана. Это что! Однажды Марек сидел в кабинете один, работал, и тут в дверь (кстати говоря, тоже без стука) въехала целая вавилонская башня. Здоровенный дед требовал внимания.
— А вы, собственно, кто? — спросил Марек.
— Я человек-легенда!
Человека-легенду выставляла из конторы вооруженная охрана. И она же получила нагоняй за то, что пропускает, не спросив документов, всевозможных городских сумасшедших.
Тут же, по аналогии, Марек вспомнил самого из них популярного — Повелителя Вселенной. Тот совершал обход памятников и перед каждым, встав в красивую позу, пел гимн собственного сочинения с обращением к Солнцу и прочими возвышенными затеями. Кстати, с литературной точки зрения все это было не так уж плохо.
А посетитель, не заметив, что Марек отвлекся, продолжал:
— Плоть — злая горечь шоколада. Губ обреченная волна. Глаза — награда и засада. Души свободная цена…
Какая связь у него в голове образовалась между плотью и губами, еще можно было предположить. С глазами тоже он выразился вполне внятно. А вот цену души пристегнул, скорее всего, ради размера и рифмы. Эти штуки Марек по себе знал.
И вдруг…
— Закатный ангел. Знак спасенья. Кромешной тьмы святая стать. Мой черный сон и озаренье. Предсмертный крик и благодать…
Что?.. Как-как?..
Марек даже рот приоткрыл.
— Правда, гениально? — спросил посетитель. И все испортил.
— Гениально, — согласился благовоспитанный Марек, мгновенно возненавидев посетителя за этот пошлый вопрос.
— Тогда я еще прочту. Слушай… Тоже этой ночью написал.
— Извини, мне текст сдавать, начальство уже требует.
Марек схватил со стола первую попавшуюся распечатку и выскочил в коридор.
Закатный ангел! Ну да — только почему это пришло в голову ему, в оклеенную пластырем дурную голову? Кромешной тьмы святая стать! Да, так, именно так — но за что, за какие добродетели этот кабриолетовладелец получил ночью, после налета на «Марокко», такую награду?.. После того, как дал Аське оплеуху, что ли?.. После того, как схлопотал боевые шрамы, украшающие мужчину?.. За что, Господи, ему-то — за что?..
Марек сделал то, что делал при безответных вопросах, — встал столбом и уставился на свои руки. Пальцы шевелились, играя на незримом баянчике. Какие идиоты в наше время учат детей играть на баянах?! За что?! Закатный ангел, знак спасенья… Предсмертный крик и благодать… За что?! За что одному — баян, а другому — вот это?!
Если бы Димка Осокин знал, что Марек сейчас орет во всю глотку от невероятного отчаяния, он бы «Скорую» вызвал.
Но он не услышал ни хрена.
Прошел, не глядя, или нет — глядя в пол. Чтобы не споткнуться. Тоже нет — делая вид, будто погружен в гениальные размышления. Пронес общелкнутые кожей бедра. Фальшивой кожей, блин! Дешевка!
И тут появилась она.
— Федька там? Или уже слинял?
— Там, — ответил Марек.
— О черт… Засада…
— Глаза — награда и засада, — неожиданно для себя произнес Марек, и она догадалась.
— Он тебе уже стихи читал?
— Читал.
— Ну и как?
— Хорошие стихи.
— У Федьки?!
Она постояла — держа на красивом лице этакую озадаченность. Марек ждал распоряжений.
— Он меня достал своими стихами, — вдруг пожаловалась она.
Коридор был темноват, и ее бледное лицо самую чуточку светилось, как и прихваченные первым загаром плечики, безалаберно торчащие в двух прорехах.
Кто-то же их целует? Хоть иногда?..
Плоть — злая горечь шоколада… Это — у нее, а у Марека — губ обреченная волна.
Ну надо же…
— Ты иди, я с ним как-нибудь справлюсь, — сказал Марек.
— Пусть вырезки оставит, там должны быть рецензии и одно интервью с каким-то профессором. Потом сделаешь из этого текст, я на тебя размечу.
Она поступила некстати благородно — смахивало на подачку. Это она завербовала клиента, судя по всему — нежадного рекламодателя, ей полагались проценты с заказа и еще какая-то мелочь за текст. Она умела вербовать и неплохо зарабатывала, а Марек просто имел несколько постоянных клиентов, с которых кормился, и кормился скудно.
— Хорошо, — сказал он.
В конце концов, кто ему помешает на этот гонорар повести ее в кафе?
И тут оказалось, что их разговор слышал Димка Осокин.
Марек проклял свою дурную привычку во время волнующих бесед смотреть под ноги.
— Опять Федька, что ли? — спросил он, а она кивнула. — Ну, орел. Ты хоть на ночь телефон отключай.
— Уже отключаю. Он, зараза, стихи ночью повадился читать.
— И по роже видно, что графоман, — согласился Осокин. — Ты что сегодня вечером делаешь?
Ну вот, подумал Марек, как все просто. Почему Осокин, почему не Марек задает этот вечный вопрос так, как если бы он всегда, в любое время и в любой обстановке, был к месту?
— А ты что-то хочешь предложить?
— Как насчет «Марокко»?
— Ой! — она даже рукой махнула на Осокина. — Там же Федька прописался! Опять со стихами полезет.
— А мы кабинет возьмем, — пообещал Осокин. — Там есть два кабинета, ты просто не знаешь. И окна зеркальные. Мы видим, что в зале, а нас не видят.
— Класс! — согласилась она.
Марек пошел прочь.
Но это были еще не все неприятности.
Он ехал домой, повторяя все тот же вопрос: для чего бизнесмену поэзия? Для чего стихи человеку, который таскается по ночным клубам и снимает дешевых девчонок? Или даже так: откуда в бизнесмене вообще берутся стихи?
А дома оказалась хозяйка.
Старуха просто не успела уйти. Хотя на сей раз она всего-навсего привезла спрятать в стенном шкафу пальто, которое летом носить не собиралась, а взять плащик, раздраженный Марек припомнил ей купанье и немытую ванну.
Старуха удивилась — это же ее квартира, во-первых, а во-вторых, нигде она не купалась и волос не оставляла. Врать ей не следовало — Марек завелся.
Результат — взаимная истерика.
Причина истерики — конечно же, старухина тупость и еще чуточку — негодование по поводу поэтического дара, упавшего не на ту голову.
Все. Точка. Других причин не было.
Не было!
Взрослая женщина может ходить по клубам с кем угодно.
И вообще — на сколько лет она старше?
На пять. Нет, на семь.
Мой черный сон и озаренье. Предсмертный крик и благодать.

* * *

Утром Марек позвонил брату и договорился о встрече.
Брат был взрослым и солидным человеком — работал в приличной фирме, чем-то там торговал, и торговал успешно, имел машину, по вечерам трижды в неделю посещал тренажерный зал. Решили объединить приятное с полезным — вдвоем покачаться малехо, а заодно и проблемы решить.
У Марека была одна неожиданная особенность — за которую многие его знакомые тысячи долларов бы заплатили, однако продать ее он, увы, не мог. У него очень быстро нарастала мышечная масса. Именно мышцы, причем рельефные, красивые мышцы. Как-то контора отмечала неизвестно что в финской бане. Марек посмотрел на Димку Осокина, обмотанного по бедрам полотенцем, и отметил многие недоразумения — отсутствие широчайшей мышцы, например, вялый брюшной пресс, плоскую грудь. А когда сам он разделся и явился народу в таком же полотенце — поймал несколько весьма любопытных женских взглядов. Тонок в талии, широкогруд, с четко вылепленными, чуть покатыми, признак силы, плечами — вот разве что рост… да еще голова дурная, в которой слишком много всякого варится…
Тогда, в бане, он вполне мог увести наверх, в номера, Оксану Левашову. Она бы не заставила долго себя уговаривать. Но его вдруг обожгла пошлость всего происходящего. Контора в бане, контора без штанов, контора, старательно изображающая веселье и сексуальный подъем, чтобы на следующий день делать вид, будто всего-навсего оттянулись, не более. У Марека была с собой книга, он убрался в холл второго этажа и преспокойно сел читать. Внизу галдели и пели революционные песни, кто-то шнырял в номера и обратно, хихиканье и взвизги мешали сосредоточиться. Почему-то секс и веселье, секс и юмор, секс и прикол у этих людей были, как партия и Ленин, — близнецы-братья. И еще — они все выделывались друг перед другом, кто наиболее прикольно сексуален и сексуально приколен.
Эту дурную баню Марек вспомнил, раздеваясь перед тренировкой. Рядом раздевалась девчонка, он ее знал, девчонку-качка, участницу чемпионатов. Она стянула джинсы и деловито наматывала на бедра пояс для похудения. С другой стороны раздевался старший, не глядя на девчонку, и она тоже ни на кого не глядела.
Такое отношение к процессу раздевания устраивало Марека куда больше, чем банная суета. Тут же позировал перед зеркалом в одних символических плавках незнакомый парень с крупным торсом и никудышными ногами. Марек с первого взгляда все понял: и то, как парню хочется на чемпионат, и то, как он никогда не приведет себя в соревновательную форму, ему этого от Бога не дадено.
А вот старшенький, даже не слишком утруждая себя, уже дважды выступил в чемпионатах. Генетика у них обоих оказалась неожиданно атлетическая.
В зале они, не сговариваясь, стали работать в паре, с одними весами, которые старшенький брал уже для рельефа мышц, все-таки пляжный сезон наступил, а младшенький — так, чтобы ощутить себя после перерыва, и не до упора, а с прохладцей, нечего связки калечить.
Потом вместе пошли в душ и в бар — пить протеиновые коктейли, угощал старший.
Услышав про старухину истерику, только про старухину, брат не расхохотался, а задумался.
— Если не поменять замок, она совсем обнаглеет, — сказал Марек.
— Мужиков, что ли, начнет водить? — рассеянно полюбопытствовал старший. Пошутил то есть.
— С нее станется. Как ты думаешь, сколько может стоить замок?
— М-м…
Он старше, выше и тяжелее, но с интеллектом у него все в порядке, подумал Марек, и он сообразит, и где взять недорогой замок, и как его врезать. Однако брат изобрел совсем иное.
— Слушай!
— Ну?
— Давай махнемся. Ты ко мне переедешь, я к тебе.
Тут Марек от неожиданного восторга так расхохотался, что в братних глазах зародилось беспокойство.
Ну да! Классический сюжет — «близнецы»! Вообще-то старший и младший — не на одно лицо, те, кто хотя бы пару раз видел их вместе, уже не путают, но бабка!
Старший усмехался сдержанно — он был способен привести сумасшедшую старуху к повиновению.
Марек знал за ним такое свойство — старший умел говорить настолько внушительно, что его даже родители вдруг начинали опасаться. Они не понимали, что там на самом деле под его спокойствием и внушительностью.
Старший никогда не срывался, но как бы намекал — худо будет, если сорвусь. Этого искусства тяжелого намека Марек до сих пор не мог постичь. Он начинал волноваться и не умел скрыть волнения, сперва шалили руки, потом — голос, истончался до безобразия, а потом уж выкрикивалось нечто несообразное, такое, что стыдно вспомнить, и потому оно запихивалось в самые гнилые закоулки подсознания.
— «Укрощение строптивой»! — воскликнул Марек и вдруг вспомнил — библиотека.
Когда его выперли из института — два года назад, и до чего же быстро эти два года пролетели, — он так и не рассчитался с факультетской библиотекой. Книги стояли у дивана четырьмя высокими стопками. Следовало разобраться, что свое, что институтское, и наконец-то избавиться от программной литературы. Шекспир там точно был, именно комедии… или оставить Шекспира?.. А вот что нужно отдать непременно — так это Данте, «Божественную комедию», том толщиной с Мареково бедро. И с картинками. Надо же так себя накрутить, чтобы отгрохать эту кучу терцин. Должно быть, все прочие проблемы у этого Данте Алигьери были решены, а что в таких случаях говорила бабушка-еврейка? Когда коту делать нечего, он яйца лижет, вот как она говорила. Впрочем, у бабушки-полячки тоже было что-то соответствующее…
Конечно, ничего страшного, если Данте будет оставлен возле мусорки для развлечения бомжей. Библиотека прислала Мареку четыре открытки с напоминаниями и, видно, похоронила его вместе с Данте. И прочие жуткие книги тоже — там им самое место.
Какой идиот в наше время поступает на факультет славистики?!
Если бы кто сказал Мареку, что он вечером, готовясь к переезду, скорчится над «Божественной комедией» и очнется в три часа ночи, он бы не то что не поверил… Он мог с головой, плечами и грудной клеткой уйти в книгу, но в нормальную книгу! Это за ним водилось.
Считать ли «Божественную комедию» нормальной книгой?
Раньше он бы не мог ответить на этот вопрос — когда читаешь что-то по программе за два дня до зачета, не до диагнозов.
А в три часа ночи он опознал в книге то самое безумие…

* * *

…обрывки всех наречий, ропот дикий,
Слова, в которых боль, и гнев, и страх,
Плесканье рук, и жалобы, и всклики

Сливались в гул без времени, в веках,
Кружащийся во мгле неозаренной,
Как бурным вихрем возмущенный прах.

Но я, с главою, ужасом стесненной,
Вдруг чью-то тень неясную узрел,
Сходящую тропою потаенной.

(За сим идет старинная гравюра —
Сплетеньем тел передавая стон,
Бугрится обнаженная натура;
Вергилий с указующим перстом,
В прилично складками лежащей тоге,
Отменно видный в черноте ночной;
А также виден гравий на дороге
И Данте с капюшоном за спиной;
Его лицо, иссохшее от бденья,
И обувь для неблизкого пути;
Пергамент, на который наблюденья
Он непременно хочет занести.
Дыша подземным жаром без усилий,
(Смрад не дается резчикам гравюр),
Ведет по девяти кругам Вергилий,
Устраивая в каждом перекур.
Они вдвоем стоят или садятся,
Иль Данте пред Вергилием поник;
Учитель поучает; тени мчатся;
Клокочет Ад; трепещет ученик.
Застыли эти двое перед вами,
Два истукана в адской суете,
С вопросом, изрекаемым руками,
С ответом на пронзительном персте.)

— Скажи, кто сей, каков его удел? —
Спросить я у вожатого о тени,
Идущей вниз уверенно, посмел.

И мне в ответ: — Достойно удивлений,
Что лишь сейчас, пройдя немалый путь
И одолев опасные ступени,

О нем ты вспомнил.
Можно лишь вздохнуть
О тех, чья память бережет дурное

И возмущеньем лишь пылает грудь.
Ты здесь желал увидеть то земное,
Что вызывало ненависть твою,

Не скорбь над их посмертною судьбою.
А между тем в отверженном краю
Имел одно божественное право:

Когда бы злость ты отпустил свою,
Когда бы ты покорно, не лукаво
И искренне к Всевышнему воззвал,

Смирив огонь язвительного нрава,
Когда бы о прощенье умолял
Хотя б одной душе в пределах Ада,

И вывести отсюда пожелал —
Как знать, какой была б твоя награда.
Ничья тебя не тронула беда,

И сам же ты — делам своим преграда.
И молвил, растерявшись, я тогда:
— Но как же мог осуществить я это?

— Здесь нужно, чтоб душа была тверда,
Здесь страх не должен подавать совета, —
Так отвечал вожатый. Между тем

Исчезла тень, но блик случайный света
Плыл в глубине, то вдруг пропав совсем,
То вдруг воскреснув; в бездну погружался,

Но в бездне страшной виден был он всем.
Сказал учитель: — Знать ты домогался,
Кто путник тот, бредущий меж камней.

Но ты ведь им, безумным, восхищался;
Ты брал его в пример любви своей;
Признать его ты должен был мгновенно

По взору и повадке; то — Орфей.
Он, Эвридике верен неизменно,
Пытается из Ада увести

Погибшую, и чувство незабвенно.
Позволено ему ее найти!
И он, найдя, уводит за собою,

И вновь ее теряет на пути.
Могу ли я сравнить его с тобою?
Могу — равны вы силой звонких слов,

Но не равны вы избранной судьбою!
Скажи — ты тоже в страшный путь готов,
Не к небесам, а вниз, тоской томимый,

Спускаться по уступам вновь и вновь?
Так в грозный Ад на поиски любимой
Тебя вела ль когда-нибудь любовь?

* * *

Проблема переезда решилась в пять минут.
Видно, чего-то они в баре, за протеиновыми коктейлями, недоговорили. Марек вовсе не предполагал, что старший приедет рано утром на машине, набитой его барахлом, чтобы сразу переправить Марека к себе и успеть на работу.
Они быстро опростали обе спортивные сумки старшего и кое-как покидали туда Мареково имущество.
Он и опомниться не успел, как увидел за ветровым стеклом вывеску «Марокко». И тут же она улетела влево.
Раньше Мареку и в голову не приходило, что брат живет недалеко от ночного клуба. Раньше ему незачем было помнить про этот ночной клуб.
Оставив младшенького разгребаться и в одиночестве праздновать новоселье, старшенький умчался на работу. В качестве подарка успел вручить свою мобилку — так что Марек с особым удовольствием собирался в контору, оставив в квартире неописуемый бардак, зато с мобилочкой в кармане!
Ему самому эта материальная радость казалась пошлой, но никуда от нее деться он не мог, маленький аппаратик его действительно радовал и вдохновлял. С другой стороны, Марек теперь был как все. Оставалось только заправить рубаху в штаны.
Вот этого он как раз и не любил. У него тогда делалась какая-то чересчур ладная фигурка, маленькая и ладненькая. «Талечка» — так говорила бабка-еврейка, промышлявшая шитьем, когда измеряла заказчиц сантиметровой лентой. Вот тут у нас талечка, так где же будем делать талечку?
Марек обнаружил полупустые книжные полки и расставил там свое имущество. Обнаружил также братнюю гитару и задумался — то ли инструмент брату надоел, то ли оказался попросту забыт в спешке.
Брат знал те самые три аккорда, самый что ни на есть минимум, которые освоил лет в пятнадцать, и больше ему не требовалось. Брат имел несколько песен — для компании, новых не учил. Исполнял их все реже и реже — по крайней мере, Марек не видел и не слышал его поющим по меньшей мере два года. Стал вспоминать — а когда же это было? Обнаружил себя отрешенно сидящим посреди полного развала, плюнул — прибраться можно и вечером! — и ушел.
На подступах к конторе он увидел знакомую лысину, обрамленную седым пухом. Это с утра пораньше вышел на прогулку Зильберман. Опрятно одетый — у жены, тоже пенсионерки, не было иной заботы, кроме как наглаживать ему брюки и сорочки. Вальяжный и благополучный, как всякий, кого покормили вкусным и полезным завтраком, а потом отправили спокойно попастись до обеда. Видать, и этот жил поблизости. Что значит в кои-то веки прийти в контору пораньше! Столько всякого узнаешь…
Марек нагнал престарелого приятеля и привел его в бар. Там Зильберман с трубкой, чашкой кофе и томом Плутарха и остался, готовый весь день посвятить приятному общению, а Марек поспешил в отдел.
В отделе его застал деловой звонок — ранний рекламодатель переживал из-за того, что не смог вчера привезти компакт с картинками, так вот, он его везет прям-таки сию минуту!
Марек выскочил на улицу — принять ценный груз. Это были картинки модных унитазов с металлизированной поверхностью. Теперь нужно было придумать текст — почему металлизированная поверхность лучше всякой иной. И объяснить, что это справедливо — чтобы такой эксклюзивный унитаз стоил вчетверо дороже нормального… тьфу, чтоб они все перелопались…
Машина отъехала, и тут Марек увидел, что на другой стороне улицы уже стоит она и разговаривает с мужчиной. Это был не громила Федька и не мачо Осокин, кто-то совсем незнакомый, и разговор ей совершенно не нравился, она пыталась отвязаться, мужчина ее удерживал.
Марек подумал, что помощь в таких случаях нелепа — кто их разберет, может, это клиент, которому отказано в скидках на рекламную площадь, может, какой-то приятель былых времен… Вот так сунешься на выручку — и окажется, что все некстати.
В кармане заиграл канкан. Популярный такой канканчик, вызывающий в памяти ряд одинаковых девочек, разом выкидывающих выше носа ножки в черных чулках с красными подвязками. Тут же решив поменять мелодию, Марек взял аппарат и ответил, что это не Леонид, это его брат и телефон Леонида брату пока неизвестен.
Разговор был — девятнадцать секунд, если верить мобилке. А когда он завершился, мужчина на той стороне улицы уже стоял один, а она бежала к дверям конторы… и плакала…
Марек сообразил — она не хочет, чтобы кто-то видел ее слезы.
И отвернулся.
Слезы его озадачили — она вовсе не была похожа на женщину, у которой неприятности. И никогда не была похожа. Ее сухость и резкость гармонировали с внешним видом — с длинными стройными ногами, с этими остренькими плечиками, с маленькой и тоже острой грудью, с подбородком, как у кошки, с короткими прядками светлых волос. И то, что она была чуточку выше ростом, тоже непостижимо работало на образ уверенной женщины, запросто решающей все проблемы.
Все эти месяцы она была недосягаема.
Но стала ли она доступнее, когда выяснилось, что умеет плакать посреди улицы, — большой вопрос.
Мобилка опять выдала канкан. Залихватский такой канканчик, до омерзения жизнерадостный. Хуже всего, что она услышала мелодию, с чем-то у нее в голове увязанную, и обернулась. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марек сражается с мобилкой.
На сей раз объявился брат. Спросил, что да как. Предупредил, что будет звонить некий Орлов — так пусть звякнет по городскому в офис.
— Я хочу поменять мелодию, — сказал Марек. Брат рассмеялся и начал было объяснять, как забраться на склад мелодий, но Марек в этих инструкциях безнадежно запутался.
Потом был обычный день — и кофепитие с Зильберманом, на сей раз озадаченным почему-то древнеримской историей. Чего-то там наврал ему Светоний про императора Тиберия. А на столе, кстати, лежал древний грек Плутарх, про которого Зильберман и не вспомнил. Из чего Марек сделал вывод: старый хрен притащил книгу для создания вокруг себя ореола эрудированности, а сам все это время останавливал то одного, то другого знакомца — просто поболтать.
— В пятницу у нас гонорар, — напомнил Марек.
Зильберман тоже иногда обрабатывал рекламные тексты и получал за них какие-то копейки. На эти деньги он кутил — сразу же шел покупать табак, ершики для чистки своих восьми трубок, фильтры и прочий курительный приклад.
— Я знаю, какая вам нужна трубка, я ее вчера видел. Короткая, формы «яблоко» или «бульдог». Можно взять не самую дорогую, но с табачной камерой из пенки. Обкурится без проблем, и будет очень приятно.
Из приобретения трубки они вдвоем сделали целое событие — впрочем, Зильберман, очевидно, и считал это теперь главным событием в жизни мужчины.
Прошел мимо Осокин, посмотрел на обложку Плутарха — и на гладком лице образовалось вопросительное выражение. Прошла мимо Оксана Левашова — но ей имя Плутарха ничего не сказало. Так и вынесла из бара свое цветущее тело, свою по- модному пеструю стрижку.
Марек вернулся в отдел, показал ей мобилку и продиктовал номер.
— Ну наконец-то! — сказала она. Что означало — теперь ты, как всякий нормальный человек, будешь досягаем в любую минуту.
Вот теперь нужно было позвать ее покурить в бар. Но она могла подумать, что это он так по-дурацки выражает ей сочувствие. Она же видела, что он видел…
Марек вплотную занялся унитазами. Мягкий серебристый отлив, благородный золотистый отлив, изысканность каждого уголка вашего дома, безупречность вашего интерьера… На мониторе висели картинки — унитаз анфас, унитаз в профиль, унитаз в полупрофиль, унитаз сам по себе и унитаз на фоне синего кафеля.
В голове клубилась замысловатая матерщина…
Потом он с ходу перешел к колбасам и сосискам, но слова вылезали не те — опять золотистое и серебристое, опять про интерьер, а золотистые сардельки в эксклюзивном интерьере — это уже первый шаг к дурдому.
До вечера предстояло завизировать несколько текстов, потом взять таблицы расценок и посидеть над ними с клиентом. Для постоянных была система скидок на рекламную площадь, в которой без пол-литры не разберешься, чего с чем плюсуется и из какой цифры начисляются и вычитаются нужные проценты. Марек боялся, что все переврет.
Клиент оказался не дурак, они справились быстро, и Марек уже не стал возвращаться в контору, а поехал домой — прибираться. Брат не любил грязи, это — да, но он ее не любил только в тех случаях, когда замечал. Поэтому Марек выгреб из-под дивана много всяких приятных неожиданностей — в том числе грязноватый бюстгальтер нулевого размера. И крепко задумался — да не спятил ли старшенький?
Братняя мобилка пропиликала дурацкий канкан. Готовясь объяснить, что техника сменила хозяина, Марек нажал нужную кнопку.
— Это я, я сейчас приду! — быстро сказал женский голос.
— Кто — я?
— Лена! Я уже внизу!
Вообще Марек соображал быстро, но тут на него тормоз напал. Он хмыкнул по тому поводу, что теперь от Лёнькиных барышень покою не будет, и, только услышав дверной звонок, осознал весь драматизм ситуации. Они ведь не только звонить — они ведь и в гости будут по привычке бегать, не зная, что старшенький съехал.
Опять же — в доме раскардач…
Не успел Марек открыть дверь, как эта самая Ленка повисла у него на шее.
Он высвободился и чинно поздоровался.
— Лёнька? — неуверенно спросила девчонка. — Ты чего?
И отступила к дверям.
Ага, обрадовался Марек, осознала несходство!
— Я не Лёнька, я Марек. Младший брат.
— А Лёнька где?
— Съехал.
— Куда?
— Ну… Понятия не имею…
Девчонка разревелась.
Тут только до Марека дошло, что братний интеллект как-то больно целенаправленно сработал. От номера мобилы старшенький избавился, от квартиры, куда протоптали дорожку барышни, избавился, найти его теперь, может, и вовсе нереально.
— Да ладно тебе реветь, — сказал Марек. — Уехал и опять приедет. Пока я тут поживу.
— Когда приедет — тогда поздно будет! Так ему и передай!
С тем и убежала.
Старшенький, очевидно, только того и хотел, чтобы стало поздно, — подумал Марек, и интересно — за ним только Ленка будет гоняться или еще кто-нибудь?
Бюстгальтер-то — явно от другого бюста.
Ленка была не в его вкусе — пухломорденькая, уже и теперь — с двойным подбородочком. Через пару лет физиономия обрюзгнет и потечет вниз. Кому это нужно? Вот и старшенькому не нужно. И вообще старшенький ведет правильный мужской образ жизни — работает, ходит в зал качаться, за одними девчонками сам гоняется, от других прячется. Мачо!
Этот мужской тип, который уже несколько лет назывался «мачо», Марек недолюбливал. Может быть, из-за Осокина, который с неимоверной гордостью носил по конторе свое мужское достоинство. Глядите все, самец пришел, — вот что говорили порой его походка и осанка. И ведь многим Димка нравился! Марек знал это доподлинно.
Хотя однажды в курилке зоологические тетки так прошлись по Осокину (за глаза, конечно), что у Марека прямо камень с души спал.
Но, может, нужно сперва дожить как минимум до тридцати пяти, чтобы понять цену осокинским мачевым (мачистым? мачальным, блин?) манерам?
И не обязательно та, которая презирает всех мачо вместе взятых, так уж с ходу повиснет на шее у Марека, всем видом, всем поведением ставшего прямой противоположностью мачо?
Ближе к полуночи, когда Марек уже валялся на диване с книжкой, телефон опять пригласил сплясать, непременно — высоко задирая коленки.
Полагая, что это наконец нашелся тот Орлов, о котором беспокоился брат, Марек нажал кнопку с крошечной зелененькой телефонненькой трубочкой.
— Я вот стихи написал, новые, — сообщил мужской голос. — Слушай, сейчас прочитаю. Разлюбила, простила, не вспомнила, друг на друга бутылки стучат…
Марек даже отнес трубку подальше от уха, чтобы посмотреть на нее с изумлением. Это что же такое творится?! И тут его Федька достал?! Но — как?!
Он пропустил какие-то строки, а когда опять решил послушать, прозвучало совершенно неожиданное четверостишие:
— По привычке одетого с вечера, в дождь осенний и в зимний мороз, — легкий шарфик бегущего клевера, яркий галстук приколотых роз…
Марек положил трубку возле подушки. Там звучали неразличимые стихи, а он шевелил пальцами и хмыкал, не понимая, за что все они его преследуют — и сумасшедшая бабка, и мачо Осокин со своим правильным, метр восемьдесят три, ростом, и ночной гость без штанов, и теперь вот, мистическим образом, Федька.
Сказать ему, что мобилка поменяла хозяина, что ли?
Марек опять поднес трубку к уху и услышал:
— В молчаливом бреду бесконвойно бреду по колено в воде, от тебя — не к себе. Отражаясь в луне, продолжаюсь на дне, диким хмелем в вине, арматурой в стене.
И опять положил, и некоторое время смотрел на нее, составляя в голове что-то вроде: извини, друг, номер ты набрал правильно, а человек тебе попался неправильный. Когда составил, решительно взялся за мобилку.
Но Федька отключился — наверное, спешил обрадовать новорожденными строчками еще половину города. Даже не спросил про свою гениальность.
Нужно завтра же позвонить старшему и узнать, что у него за дела с этим тронутым Федькой, решил Марек. Завтра же, завтра же…

* * *

Завтра же, завтра же, прямо в этом парке, который вовсе не парк, потому что не растет трава сквозь узор на дешевом линолеуме, никакой это не газон.
А волосатый гость опять изучает свое одеяние и считает белые проплешины.
— Это у тебя что, тога? — спросил Марек. Тога была на императоре Тиберии, о котором наврал Светоний, и Марек вспомнил даже фотографию скульптуры, всю в длинных каменных складках, то ли Гай Юлий Цезарь, то ли еще какой Цицерон, или Овидий Назон, или Лукреций Карр, или Вергилий, ну, кого там еще на первом курсе проходили?
— Ризы это, белые мои ризы, — таков был ответ, и Марек согласился, ибо каждый вправе называть свою одежду как угодно и обозначать ее любым цветом.
— И давно они у тебя?
Вопрос продиктовало любопытство — что, если это все-таки тога, они же, тоги, у сенаторов, кажется, были по краю полосатые, и тут тоже еще заметны синие полоски.
— Да уж не первый день. Давно, ох, давно, — согласился голый. — Давай я расскажу тебе все попросту.
— А нужно? — удивился Марек.
— Коли сам спросил — нужно. Я разве навязывался? Спросил — слушай!
Голый человек, сидя на корточках, распрямил спину и сделался вдруг торжественней всякой статуи в каменных складках.
— Позвал к себе Господь в гости святого Петра, святого Павла и святого Касьяна. Все трое — грешники. Петр — трижды предал, Павел — язычником бывши, много народу христианского погубил, а чем был грешен Касьян… Этого тебе никто не скажет, но чем-то он тоже был грешен. Не предательство, не смертоубийство, нет, а в чем-то он Бога не послушался… И вот — призваны трое, и вот собираются…
Для сна это был не только очень длинный, но и очень логичный монолог. Отметив это, Марек вдруг засомневался — а сон ли?
Голый гость, давая ему время усомниться до конца, вновь скорчился и стал разглаживать свое полосатое одеяние, пытаясь растереть пошире пятна, гладил также и свисающий край покрывала, того самого, с туманным узором и с большой дыркой, что осталось на старухиной квартире.
— Собираются, значит. И надевают белоснежные ризы. Каков бы ни был грех, а являться следует в белом. Закон. И идут они, трое, и идут, и ведет их тропа сперва краем луга, потом мимо ржаного поля, а там уже дорога раскатанная, в лужах после дождя, и чавкают раскисшей глиной их босые ноги, а сандалии они, чтобы соблюсти, повесили через плечо.
Мелькнул и пропал деревенский пейзаж. Значит, не сон. Во сне бы пейзаж с полем и дорогой пророс сквозь комнату, и в одном пространстве стеснились бы коврик при диване и глинистая лужа, стена высокой ржи и дешевая облупленная секция, и только высокое небо не проникло бы сюда, даже не попыталось бы — а навис над этим скомбинированным миром темный потолок.
— Идут они, идут, говорят о божественном, поворачивают и видят — телега в грязи застряла. Лошадка старенькая, плохо кормленная, мужичок немолод, как ни маются — выбраться не могут. И смотрят они друг на друга, и безмолвно вопрос задают: а не обойти ли нам, братие, быстренько это горе по обочинке? И первым Петр решился. У меня, говорит, грех такой, что опоздание к нему уж мало чего прибавит. Подоткнул ризы, отдал сандалии Касьяну и пошел к мужичку. Ты, говорит, лошадку под уздцы бери и тяни, а я сзади подпихну. Стой, сказал тогда Павел, один ты не управишься, колесо чуть ли не по ступицу в грязюке. Сейчас, сказал, я веток наломаю, под него подмощу, и сдвинется телега с места. И у меня грехов столько, что опоздание рядом с ними — тьфу. Отдал и он Касьяну сандалии, взялись вдвоем телегу пихать. Поскользнулся Петр, пал на колено, измарал ризы. Павел же не упал, но колесо ободом ему бок задело. Стал он с себя глину отряхивать, да только хуже сделал. Но выпихнули телегу на сухое место.
— А Касьян? — спросил Марек.
— А Касьян стоял во ржи, смотрел, и висели у него на шее три пары чистеньких сандалий. Ну что же, поблагодарил мужичок, и пошли они трое дальше, туда, где небесная дорога начинает отделяться от земной и уводит вверх. А ты, поди, и не знаешь, что каждой земной дороге соответствует небесная?
Все-таки сон, подумал Марек, увидев, как раздваивается дорога на два слоя, нижний, что так и остается внизу, крытый линолеумом, сквозь который пробились одиночные колоски, и верхний, полупрозрачный, который в двух сантиметрах от земли почти не виден, чуть выше уже кажется дымком, плоской лентой лежащим на воздухе, а потом опять пропадает.
По этой плоской ленте ушли и растаяли три человеческие фигуры.
— И встали они перед Господом, но для Него нет опозданий, Он судит иначе, просто они об этом еще не знали. И спросил Господь: Петр и Павел, где это вы так извозились? Как если бы сам того не знал. И они ответили: прости, Господи, телегу из грязи вытаскивали, лошадка старенькая, плохо кормленная, мужичок немолод, не могли мы их так оставить. И повернулся Господь к Касьяну. И сказал: белые у тебя ризы, отчего они белые? Оттого, Господи, что замарать их побоялся, грешно к Тебе идти в замаранных, отвечал Касьян и, говоря, понял уже, что говорит не то. И вздохнул Господь, глядя на эти блистающие чистотой ризы… В белом тебе ходить отныне, сказал Господь, в белоснежном, в ослепительном, как белое пламя… И Касьяна охватило незримое пламя. В чем же грех мой, Господи? Так воззвал Касьян, и была в вопле ложь — он понял, в чем грех, а знать хотел о пути к искуплению. В белизне, Касьян, в белизне, если хранить ее, то мужичьей телеги из грязюки никогда не выпихнешь. И как не станет более белизны, Ты простишь меня? Сквозь многую грязь пройдешь, прежде чем твои ризы перестанут быть белыми, а сам ты перестанешь ими чваниться, так ответил Господь. И добавил — ступай. И более я его не видел… То есть не лицезрел…
— Ты — Касьян? — спросил тогда Марек.
— И прозванье мне — Касьян немилостивый, — подтвердил голый. — А что меня в святых числят — так то по старой памяти. Поищи лик мой в церкви, поищи! Поищи! Не сразу и догадаешься, где искать-то!
Он вдруг обиделся, сгреб с пола рябые ризы, стал торопливо облачаться. Нацепил кое-как, обернулся, подпоясался, отчаянно захлестнул и затянул тканый кушак.
— Черным стать должен! Как деготь, черным! Тогда, может, простит Он мне мою белизну… А ты что уставился? Сам — беленький, а белым быть грех.
Марек понял, что все это время ему мерещился безумец. И огорчился тому, что вовремя не распознал, не поставил диагноза, как ставил его обычно Димка Осокин, начитавшийся медицинских учебников. Он четко определял шизофреника, параноика, просто невротика и всякие невообразимые градации этих малоприятных хвороб. Насчет Марека утверждал, что имеет место начальная стадия аутизма, чем-то еще отягощенная. За что и должен был по всем правилам схлопотать в ухо. Про свой должок, Марек, впрочем, помнил и списывать его со счетов не собирался.
Тот, кто в помешательстве своем вообразил себя святым Касьяном, не желал уходить из сна, топтался, одергивал и оправлял на себе рябые ризы.
— Я тебе правду сказал, — вдруг произнес он. — А ты уж — как знаешь…
— Почему именно мне?
— Так надобно. С днем рождения поздравить хотел. Вот — поздравил. Пойду я, как мне велено, грязи искать.
Пока Марек соображал насчет дня рождения, блаженный удалился в коридор, скрежетнул дверным замком, и тут же дверь захлопнулась.
Хотя он появился из клубящихся обрывками дневных впечатлений глубин подсознания, как и положено сонной грезе, но ушел вполне по-человечески.

* * *

Проснувшись, Марек увидел прямо перед собой шесть строчек.
Он спал клубочком, эмбриончиком, носом к стенке. Стенка была оклеена светлыми обоями, и кто-то записал шариковой ручкой эти кривые строки, трижды по две.
Зачем писать на обоях, спросил себя Марек, до чего нужно дойти, чтобы писать на обоях? Это возможно только в страхе — ой, не донесу до утра те слова, что сложились на выходе из сна, осознались в краткий промежуток меж снами и кажутся единственно правильным выражением давно беспокоящей мысли.
Он стал разбирать каракули.
— …мы знаем ад, как свою квартиру, Все девять кругов, — прочитал он первое двустишие. Ага, размер — дольник, и кто-то, спавший тут ранее, записал две последние строчки куплета в надежде, что две первые образуются когда-нибудь потом. Дальше?
— Мы здесь бываем. Мы знаем выход. Мы можем спасти.
Вот так — безапелляционно. Прям тебе объявление на той странице, где рекламируют себя шарлатаны. Дальше?
Последнее двустишие оказалось почти неразборчивым, но Марек справился.
— …Но мы за теми, кого мы любим, Спускаемся в ад…
— Ни фига себе, — пробормотал он, понимая, что имеет дело с несостоявшейся песней. И тут же обалдел от мысли, что его правильный брат, владеющий тремя аккордами и не умеющий самостоятельно настроить гитару, пишет песни. Старший! Если бы Мареку сказали, что брат решил сделать операцию по перемене пола, он удивился бы меньше.
Ни хрена себе генетика, подумал Марек, наверное, был у нас в роду городской сумасшедший, вроде Повелителя Вселенной, который делал обход памятников и пел бетонным болванам мистические гимны. Интересно, с которой стороны? С польской или с еврейской?
Тут же душу осчастливило сомнение — мало ли кто жил тут до брата? Да и гитара вроде бы не его.
Марек вылез из-под простыни и пошел разглядывать гитару. А что с нее взять? Шесть струн, корпус, гриф и колки! Если и есть особые приметы, то они не видны.
Нет, не мог старший ночью, проснувшись, корябать строчки на обоях. Ему этого от Бога не дадено. Предыдущий жилец маялся. Это же — квартира, которую только сдают. Жить в ней невозможно, а перекантоваться — вполне. Ну, девчонок водить — куда ни шло…
Он позвонил старшему, чтобы доложить — освоился, вроде ничего ценного на старухиной квартире не оставил.
И заодно он рассказал про мистический Федькин звонок.
— Ну, Федьку знать надо… — проворчал брат. — Но это он не всегда такой был. На него недавно накатило. Был нормальный человек — и спятил.
— Как — нормальный? — Марек хотел уточнений.
— Делами занимался, деньги зарабатывал, — охотно уточнил брат. — А потом связался с этой Аськой — и как подменили.
— Аська? Это которая в «Марокко» тусуется? — так Марек показал свою сопричастность миру нормальных людей, которые днем делают деньги и ездят на крутых машинах, а ночью оттягиваются в крутых клубах и снимают крутых девок.
— Она самая. Ни кожи, ни рожи. От них уже все «Марокко» на ушах стоит. Он Аську, ты не поверишь, перевоспитывает. А там клейма ставить негде. Словами она уже не понимает. Вот он ей оплеух надает, а она ему назло чего-нибудь учудит. А он потом ночью звонит и орет, что жить без нее не может. И стихи, зараза, читает.
Марек вспомнил ночь, двор, девчонку с мобилкой, которая расцарапала Федьке рожу, но потом никак не могла найти человека, который забрал бы ее и куда-нибудь отвез.
Он попросил брата объяснить Федьке, что мобилка поменяла хозяина, брат обещал. И тогда Марек, вздохнув с облегчением, побрел в контору.
Все-таки она дала ему подзаработать, нужно было с утра, на свежую голову, сварганить текст — пусть она видит, что не бездельник, что с заданием справился.
Она уже сидела за компьютером. Бледная что-то… бессонная ночь?.. в «Марокко»?..
Какое-то время они трудились молча, каждый — лицом в свой монитор. Только Марек поглядывал искоса на ее наклоненную вперед и чуть вытянутую беленькую шейку. Да принюхивался — у нее были дорогие и благородного звучания духи.
Засигналила ее мобилка. Она прижала черный брусочек к уху. Марек насторожился, продолжая лупить по клавиатуре.
— Извини, не могу, — очень мягко сказала она. — Я и так не выспалась. Хочу хоть раз в неделю лечь вовремя.
Собеседник, очевидно, был против.
— Ну, Федя! Это ты едешь в офис, когда тебе хочется, а у меня же рабочий день!
Федька, про себя усмехнулся Марек, вот, блин, стихийное бедствие! Форс-мажорное обстоятельство!
Незримый Федька явно домогался встречи. Не иначе — новые стихи ночью родил.
Старший — человек обязательный, сказал — объяснит Федьке ситуацию с мобилкой, значит, в течение дня объяснит. И никто больше не будет беспокоить Марека неожиданными строчками — попавшими по недосмотру какого-то небесного начальства совсем не в ту голову…
— Ты что, с ума сошел? — изумилась она. — Я тебе кто — отдел по борьбе с наркотиками?!
Тут Марек даже стучать перестал.
— Ну вот только этим я еще не занималась! — она явно перешла в наступление. — Да, ты думал, я не заметила? Очень даже заметила! Удивительно было бы, если бы эта шваль не крутилась вокруг «Марокко»! Но какое мое дело? Я, если хочешь знать, сто лет бы в это «Марокко» не ходила! Просто в последнее время так совпало! Мне там решительно нечего делать!
Интересно, подумал Марек, в кабинете с зеркальными стеклами, о котором толковал Осокин, тебе тоже нечего делать? Ведь соглашалась же!..
— Федя, я уже сделала все, что могла. Я тогда ночью с тобой сорвалась? Ты меня вытащил из дому, я с тобой поехала. И что? Что из этого получилось?
Судя по ее интонациям — ничего хорошего. Но Федька отвечал долго — наверное, в тех ночных похождениях он усмотрел нечто полезное и пытался доказать их необходимость.
— Нет, я не частный детектив. Пока!
Отключившись, она повернулась к Мареку.
— Федька совсем взбесился. Хочет, чтобы я пошла вместе с ним в «Марокко» ловить наркодилеров!
— Кого?
— Да чтоб он провалился! — она была возмущена не на шутку. — И ежу понятно, что там прописались наркодилеры! Место хлебное! Он даже технологию просек — они прикармливают девчонок, знаешь, этих, которые при «Марокко» тусуются, дурочек. Сперва чуть ли не бесплатно, потом накручивают цену. А девчонки доят папиков. Пока папик сообразит, что с наркоманкой связался, у него уже знаешь сколько вытянут? Так папик плюнет и — коленом под зад, а девочка уже конченая.
— И Федька хочет, чтобы ты ему поймала наркодилера, который посадил на колесо Аську? — Марек блеснул эрудицией, и она кивнула:
— Кретин.
Это относилось, понятное дело, не к Мареку, а к Федьке.
И точно, ловить наркодилера в одиночку — большая морока. Ну, поймаешь — куда его дальше девать? По морде надавать разве? Сдашь в ментовку — так он там недолго прокантуется, у этих все прихвачено и прикуплено, делу хода не дадут. А перекупить ментовку — у Федьки денег не хватит. Да и найдется кому наказать Федьку за такую деятельность, и его, и тех, кто ему помог выследить наркодилера.
Она все не могла успокоиться.
— Пошли, покурим.
Это она сама предложила!
Спустились в бар и застали там Осокина с Золотарем. Она не подсела к ним, хотя они отодвинули ей стул, а стоя рассказала про очередную Федькину блажь. Села же с Мареком, который успел взять два эспрессо и к ним маленькую шоколадку.
— Знаешь, когда я понял, что он свихнулся? — спросил ее Осокин. — Когда он этот кабриолет купил. Я даже не думал, что машины в такой цвет красят.
Марек вспомнил — цвет был пронзительный, апельсиновый. Надень Федька такие штаны, все бы сказали — во, прикольные штаны! Но можно ли назвать прикольным «мерс» стоимостью в несколько десятков тысяч баксов? Распространяется ли понятие «прикол» на такие дорогие прибамбасы?
— Совсем безбашенный, — согласился Золотарь, и это Мареку не понравилось. Если бы Золотарь сказал при нем, что дважды два четыре, Марек полез бы проверять эту аксиому по калькулятору.
— Я обработал эти вырезки, — сказал Марек, когда она уже отломила себе кусок шоколадки. — Получилось три с половиной кило плюс картинка. По-моему, мы еще успеваем в субботнее приложение.
— Три с половиной? — она задумалась.
— Могу еще. Но туда маленькую картинку нельзя ставить. Я решил пожертвовать текстом. Ведь сперва увидят картинку и среагируют положительно.
Если быть совсем точным, то текст составляет три тысячи семьсот восемьдесят знаков, а это уже три и три четверти кило, подумал Марек. Но они уже не его беда, а беда верстальщиков. Ничего, всунут.
— А смысл — в субботнее приложение? — спросила она. — Это получится слишком рано. Реклама одноразового мероприятия должна фактически тоже быть одноразовой — то есть все в последние две недели и залпом. Это же не маргарин «Делма».
Маргарин «Делма» контору достал. Что еще хорошего можно придумать про эту дрянь — никто уже понятия не имел. Оставалось только удивляться, что после такой навязчивой рекламной кампании эту мерзость еще кто-то покупает.
Шоколад ее успокоил. Когда мачо Осокин поднес чуть ли не к ее носу свои обтянутые бедра и райфер на своем животе, она уже была вполне миролюбива.
— Что ты делаешь вечером? — спросил мачо.
— Сижу дома и смотрю телевизор.
Он улыбнулся.
— Ты ведь на Школьной живешь?
— На Школьной, а что? В гости собрался?
Марек уловил в ее голосе самое настоящее удивление. Возможно, она все еще не верила, что натуральный мачо снизошел к ней всерьез.
— Как карта ляжет.
С тем Осокин и отбыл.
А она задумалась, теребя хрусткую серебряшку от шоколадки.
Задумался и Марек, сцепив руки и шевеля пальцами.
Встал он первым. Сколько же можно вот так сидеть, позволяя ей думать про Осокина?
— Пошли, — сказала она, тоже вставая. — Дел еще куча.
И это действительно была куча. Светлым лучом в царстве мрака оказался братний звонок. Старший сообщал, что позвонил Федьке и разъяснил ситуацию, а также дал инструкции — если появится Ира Боклевская, не просто дать ей его новый номер, а даже волнения в голос подпустить — мол, ждет звонка денно и нощно. Очевидно, завелась новенькая.
Домой Марек прибыл в непонятном часу суток совсем обалделый.
— Ничто не спасет смертельно раненного кота, — бормотал он, ставя на огонь чайник, — ничто не спасет, кроме…
Но ему требовался вовсе не чай. Он понял — нужно вывести себя на прогулку.
Эти места он в общем-то знал, но неважно. А тут было много любопытного — и любопытного как раз при лунном свете. Как минимум — старая церковь на перекрестке трех улиц, бывают и такие, впрочем, перекрестком его можно назвать с большой натяжкой: участок с садом и даже какими-то сараями, который вместе с церковью составлял что-то вроде необитаемого острова. Необитаемого потому, что церковь уже который год реставрировали и все не могли доделать. «Сдать в эксплуатацию» — вспомнил Марек слова, сказанные не единожды отцовским голосом, отец до пенсии работал в строительстве.
Похоже, именно сюда носила его баба Лиза. По крайней мере, Мареку вдруг захотелось, чтобы сюда — на этот островок безвременья посреди буйного течения времени, именно такой выглядела церковь днем, когда мимо неслись двойные ряды машин без единой прорехи, как будто настоящий водяной поток.
Он пошел пустыми улицами, в этот час — никому не нужными улицами. Ему понемногу становилось легче. Ноги двигались в каком-то автономном режиме, он их не чувствовал. Мысли не допекали. По сторонам были незнакомые дома. Каждая витрина становилась маленьким открытием. Он профессиональным взглядом оценивал размещение товара и рекламные примочки, это получалось само собой. Впрочем, ощущать себя профессионалом — всегда приятно.
Канкан, будь он неладен! Правильный канканчик, с жизнерадостными ножками! И юбки, вскинутые вверх настолько, что закрывают лица девчонок, мало кому нужные лица.
Это могла оказаться так необходимая старшему Ира. Вот бы еще понять, почему он тогда сам ей не звонит, а ждет ее звонка.
Но в трубке был мужской голос.
— Не спишь? — спросил Федька. — Я новые стихи написал, сейчас прочту.
— Я думал, ты уже не будешь звонить, — без всякого здрасьте, как и Федька, сказал Марек. Он честно не понял, что в нем вызвал этот голос — раздражение или все-таки удовольствие.
— Да, мне твой братан сказал про мобилку. Но ведь тебе же тогда стихи понравились? Сейчас будут новые.
— Валяй, — безнадежно позволил Марек, полагая, что чем раньше Федька начнет — тем раньше и закончит.
И пошел, и пошел, держа трубку у уха.
— По неизвестной мне реке, по незнакомой мне реке, на полном холостом ходу, на глубине к себе иду, — соблюдая размер, хотя и несколько невнятно, сообщил Федька, а дальше последовало весьма реалистическое изображение утопленника. И вдруг: — К той незаконченной звезде, дарящей свет всему, везде, бесстыдно освятившей грех бессрочным доступом для всех…
— Аська, подумал Марек, это Аська.
— Правда, гениально?
Не может же быть, что Федька так нагло убежден в своей гениальности, подумал Марек, это он прикалывается, нужно чуточку опустить.
— У тебя все какая-то водяная тема, — сказал он. — Помнишь, на прошлой неделе было…
И, почти не напрягая память, процитировал:
— В молчаливом бреду бесконвойно бреду по колено в воде, от тебя — не к себе. Отражаясь в луне, продолжаюсь на дне, диким хмелем в вине, арматурой в стене.
— И что?
— Ничего. Надо бы проверить, что это значит по Фрейду.
— Вода по Фрейду? — Федька задумался, но слишком обременять себя размышлениями не стал. — А я еще одно написал, хочешь?
— Хочу.
— Летит вода, скользит нога, скрипит строка — пока, пока… Глотаю брысь, кусаю высь, слепая рысь — вернись, вернись…
У Марека глотку перехватило. Жалость, проклятая жалость — как к той сиамочке!..
— Следят следы, кричат коты, молчат сады — воды, воды…
И Федька сам замолчал.
Ответить было нечего — что тут ответишь…
Наверное, Федька понял это как лучший комплимент. Потому и отключился.
Марек обогнул церковь — омывавшие ее с двух сторон рукава времени были пусты — и увидел летящий посреди одного такого рукава, прямиком к храму, автомобиль.
Машина именно неслась, как будто надумала уйти ввысь, и церковь совсем некстати перебежала ей взлетно-посадочную полосу. Машина резко взяла вправо, так же резко — влево, и ее почти не занесло, хозяин справился с управлением и погнал свою послушную тачку дальше, вперед, непонятно куда.
Марек узнал апельсиновый кабриолет и черную голову Федьки.
И тут же память открыла картинку — чистенькую сиамочку с огромными глазищами, которая выскочила на лестницу, и окаменела от страха, и прижалась к бетону.
— Слепая рысь, вернись, вернись… — беззвучно позвал Марек.
Сиамочка обернулась.
— Там страшно, там холодно, там ангелы с клювами летают, — сказал ей Марек. — Знаешь, как клюются? Вернись, дурочка.
И картинка пропала.
Это незримая Оксана взяла кошку на руки и унесла в чистый, ухоженный, надежный, непоколебимый дом.
Забора, занозистого и сто лет как посеревшего забора из плохо оструганных досок, какими обносят всякую попытку строительства, не стало, — а на паперти обозначилась темная фигурка. Сидела она знакомо, на корточках, и привычно размазывала грязь по расстеленным ризам.
Марек прошел сквозь тень забора. Ему хотелось подойти к церкви поближе, а что предполагаемый Касьян пристроился тут заниматься своим странным делом, его мало беспокоило. Ну привык человек к своему надоедному глюку! Если нельзя прогнать — то нужно привыкнуть.
— Вот тут это и было, — вместо приветствия сказал безумец, вздумавший оказаться святым Касьяном. — Там вон дорога шла. Потом лес свели, селиться здесь стали. Правильно догадались — тут и нужно было церковку ставить, правильно догадались… Было бы мне куда приходить да горевать…
Марек медленно обошел невеликий храм и отдельно при нем выстроенную звонницу. Вернулся и увидел своего безумца стоящим, уже в пятнистых ризах. Безумец, как ему и полагалось, неожиданно Марека не признал.
— Петр, — позвал он. — С чем пожаловал, Петр? Что ты мне такое объяснить хочешь, а я никак в толк не возьму? Ты желаешь сказать, что Он любит меня и, любя, взвалил на меня этот тяжкий крест?
— Да что же тяжкого в твоем кресте? — сам себе ответил предполагаемый святой Касьян, очевидно — уже от имени Петра. — Ни боли в нем, ни опасности. Ни голода, ни холода. И никто его на твоих плечах не видит.
Марек отошел в сторонку, желая убедиться в безумии собеседника. И тот продолжал, уже от Касьянова лица, разговор с пустым местом.
— Но я не понимаю! Не понимаю я любви, которая так испытывает! Если это Его любовь ко мне — то ведь в моей душе должно ей откликнуться нечто, а оно все не откликается и не откликается! Скажи, Петр, а как это с тобой было? Тогда, вот тут, на дороге? Неужто ты так уж вдруг горячо возлюбил того чумазого мужичка? Или ты знал, что ради милости Господней его необходимо возлюбить? Как это в твоей душе образовалось?!
— Да как-то само получилось…
В голосе третьего лица, незримо оказавшегося на той же паперти, было недоумение.
Тут лишь до Марека дошло, что именуемый Петром стоял у него за спиной, и безумец видел его сквозь Марека так, как человек, попавший в общество призрака, видел бы другого человека сквозь туманную плоть духа.
— Не могло это само получиться! Путаешь ты меня, путаешь… Если Он хочет разбудить во мне любовь… Ему же пожелать довольно, чтобы проснулась! А Он все гонит меня, все к кому-то посылает… И я ко всем стучусь, а что в них разбудить должен — сам не ведаю, не понимаю… потому и не выходит… Как это может быть — чтобы увидеть, что у мужичка убогого телега в грязи застряла, и тут же ради него Божье ожидание на чашу весов положить?! Молчишь?
Тут у Марека в кармане заиграл гнусный канкан. Он сжал аппаратик, наугад шаря кнопку, вырубающую его напрочь. Но нажал не то.
— Слушай, — сказал Федька, и сказал довольно громко. — Я тут еще написал.
И стал читать, соблюдая размер, подчеркивая его паузами:
— Подтяжки, галстук, школьный сарафан. Конфеты, деньги. Деньги, ресторан. Обмана пир в обмен на се ля ви. Любви и хлеба. Хлеба и любви!
Издалека летящий Федькин голос по дороге к Мареку проходил сквозь пустой храм и успевал погулять под его куполом…
— Это знак, Господи? — совсем тихо спросил безумец. — Знаю, что ради любви должен положить душу свою за други своя, умом все знаю да и других учу, растормошить пытаюсь… Самому-то как быть?..
— Ты можешь, — так же тихо отвечал именуемый Петром. — Кабы не мог — то и было бы тебе иное послушание. Как — не ведаю, но можешь!
Марек стал отступать, отступать, ощутил лопатками забор, как ощутил бы тонкую, слегка натянутую ткань. Вжался спиной, просочился по ту сторону.
И оказалось, что он уткнулся лбом в серые, никогда не знавшие краски доски.
А в кармане бесновался канкан. Это Федька, остановив машину чуть ли не посреди перекрестка, накорябал в блокноте следующие четыре строки — и отчаянно искал в пространстве ночи хоть одни свободные уши.

* * *

Марек много куда совал нос из простого любопытства.
Подростком он очень хорошо познакомился с чувством страха. Не раз бывал бит за то, что понимал больше других, не так, как другие, и скрывать этого еще не выучился.
Старший брат отнял его однажды у парочки одноклассников и, вопреки Марековой истерике, надавал им обоим так, что мало не показалось. Марек полагал, что доверять эту разборку старшему, который сильнее и опытнее, не по правилам и что его тогда окончательно перестанут в классе уважать. Однако оказался неправ. Оба одноклассника как-то резко угомонились. Очевидно, были какие-то непонятные Мареку правила игры, в которых старшие братья имели особые права.
Потом брат научил его кое-каким приемам.
— Если уж не можешь убежать, то выбери из всех одного и бей его, пока не сдохнет. Только сразу предупреждай — я не один в реанимацию попаду, я кого-то из вас с собой прихвачу, — так научил брат, и это срабатывало. А насчет убежать — в семье было принято молчать о хромоте младшенького, и старший соблюдал эту установку, тогда он в первый и в последний раз сделал намек.
Настало время, когда Марек, освоив братову науку, повадился искать приключений на свою задницу. Ему, хоть и с опозданием, потребовалось вдруг самоутвердиться при помощи кулаков. К счастью, длилось это недолго. Генетика позаботилась о братьях — оба были от природы невысоки, но сильны и мускулисты, просто один жил по нормальным законам, а второй лет до четырнадцати — по ненормальным.
Теперь Марек уже не боялся ни боли, ни высоты, даже на старую водокачку по канату на спор лазил. Он умудрялся находить удовольствие в довольно опасных ночных прогулках по окраинам. Он исследовал всю территорию заброшенного завода, бывшего флагмана местной оборонки. Он и на кладбища забредал, на все три, и однажды еле отбился от каких-то бомжей с заступами — могилы они, что ли, вскрывали? Или просто обдирали бронзовое литье со старинных памятников?
В городе было только одно — или на самом деле несколько, в его восприятии числившихся единым целым, — место, куда он ни разу не заглядывал.
Храм.
Были православные церкви, было и два костела, синагога тоже была, а возле парка, на месте бывшего летнего кафе, строилась мечеть — настоящая, с голубым куполом и с минаретом. Марек разве что к кришнаитам бегал. Они открыли забегаловку, назвали ее «Рамаяна» и кормили там очень дешевой, но невероятно жирной вегетарианской едой. Когда до зарплаты остается три дня и полсотни в кармане, то и «Рамаяна» — ресторан.
Каким-то неизвестным по счету чувством Марек понимал, что лазить в храм из любопытства — не стоит. Но не только — он все-таки был человек образованный, не только кино смотрел, но и книги с картинками читал, он знал, как выглядят изнутри и церковь, и костел, и мечеть, и даже синагога. Смотреть же на верующих, как на бегемота в зоопарке, не хотел потому, что сам был для окружающих таким вот бегемотом.
Но у него появилось дело.
Марек мыслил логически. Если голый волосатый дядька, позволивший опознать в себе святого Касьяна, — неожиданная загогулина подсознания, то он не может знать ни о чем больше, чем знает сам Марек. Допустим, предание Марек мог где-то вычитать: при его постоянной возне с книжками, а бывали периоды запойного чтения, вполне нормально, что он забыл происхождение этой информации. Но насчет Касьянова лика в церкви Марек знать не мог. Не мог он там видеть или же не видеть этот лик. Значит, либо подсознание сработало в режиме «логика сна», и связи с действительностью нет никакой, либо этот лик висит в церкви как-то не так, и, значит, сущность, вообразившая себя святым Касьяном, таки да — есть!
Ближайшая действующая православная церковь была неподалеку от конторы. Обеденный перерыв каждый устраивал себе, когда было удобнее, и Марек, никому ничего не объясняя, встал от компьютера и пошел разбираться.
В церкви все оказалось не так, как он предполагал. Марек думал почему-то, что в ней одно сплошное непрерывное богослужение, оказалось — есть часы, когда там просто тишина и полумрак, заходят люди, в основном женщины, тихо покупают свечи, тихо ставят их к образам и уходят. Он даже не понял, кому можно задать вопрос. Наконец догадался — у свечного ящика велась заодно и торговля литературой, вот он и обратился к молодой женщине в черном платке.
Сперва она решила, что Марек ищет образок святого Касьяна, и подивилась тому, что в наше время так называют детей. Потом оказалось — она не знает всех образов, что висят в храме, а кто знает — сказать не может. Случившаяся рядом бабушка посоветовала поставить свечку Николаю-угоднику, нет такого дела, за которое он бы не отвечал, а с Касьяном не связываться.
Тут и оказалось, что в редкой церкви теперь имеется его образ.
Мареку стало любопытно.
Решив пройти этим странным путем до конца, он купил свечку, затеплил ее у Николая-угодника, попросил о содействии. И содействие явилось — молодой батюшка, материализовавшись непонятно откуда, коротко поздоровался с Мареком.
Марек уже привык к тому, что с ним, принимая его за старшего брата, здоровается самый неожиданный народ. Но это приветствие его озадачило. Батюшка, не дождавшись взаимности, прошел дальше, а Марек стоял и вязал цепочку, пока до него не дошло — и он прямо в храме хлопнул себя по лбу.
Это был жест, усвоенный очень давно, и отвыкать от него Марек не хотел. Он имел право на свои собственные жесты.
Брат даже не один раз, а несколько упоминал, что в зале, куда он, правильный до полного беспредела, трижды в неделю ходит подкачивать мускулы, тренируются также два молодых священника. Они приезжают довольно поздно, на хорошей машине, в штатском, ведут себя обыкновенно, могут и посмеяться, если смешно.
Марек нагнал священника и наконец поздоровался с ним. Сразу, не дожидаясь вопросов, объяснил, что был принят за старшего, тогда как он — младший. Получилось суетливо, он ненавидел в себе эту суету, возникавшую всякий раз, когда кого-то о чем-то приходилось просить. И потому Марек, оборвавшись на полуслове, задал вопрос про Касьяна.
— Ну, про этого святого теперь мало кто помнит, — сказал удивленный батюшка. — По-моему, у нас в храме его образа никогда и не было. И не Касьян, а Кассиан правильно. Кассиан Римлянин, два монастыря основал в Галлии, мужской и женский. Был богословом, но я, каюсь, его труды читал лишь в отрывках. Как раз у него есть любопытное рассуждение о допустимости лжи.
Батюшка замолчал, как бы желая убедиться, что рассуждение Мареку интересно. Марек изобразил внимание — ему и в самом деле захотелось знать, что там намыслил его ночной безумец.
— Рассуждал он так: если прибежал к тебе убийца, ища укрытия, такое укрытие по человеколюбию надлежит ему предоставить.
— По человеколюбию? — недоверчиво переспросил Марек.
— Да, — твердо ответил молодой батюшка. — Сейчас поясню. Если придут за ним ищущие его — городская стража, или, как теперь, милиция, — и спросят о нем, допускается им солгать и сказать: не знаю, где он. Это делается, дабы дать убийце возможность и время на покаяние.
— А если он вообще никогда не покается?
— То это будет уже его проблема, — совсем по-современному ответил батюшка. — Вы же, если способны к человеколюбию, должны позаботиться, чтобы у него была такая возможность — добровольно покаяться и отдать себя в руки правосудия. Это — тот минимум, который может для него сделать ваше человеколюбие.
— Где же мне его взять? — спросил Марек, причем не своим голосом, а голосом безумца, вообразившего себя святым Касьяном. Батюшка не ответил, и тут только до Марека дошло, что вопрос прозвучал не снаружи, посредством голосовых связок, но внутри. И чей он был — следовательно, неизвестно.
— Но ведь ложь — грех? — спросил он уже вслух, давая волю своей страсти к словесным хитросплетениям, к тонкому заковыристому диспуту.
— Грех, в котором потом можно покаяться. Но сказать правду в этом случае — еще больший грех. Потому что правдой вы отдаете на смерть человека, не успевшего осознать свой грех, который куда больше лжи, и покаяться в нем.
Марек хотел сказать, что, с покаянием ли, без покаяния ли, убийцу все равно казнят, но промолчал. Он понял, что тут — немного другая логика, основанная на другом фундаменте, и надо будет как-нибудь на досуге потолковать о ней — но не с профессиональным богослужителем, а хотя бы с начитанным Зильберманом.
— Интересный святой, — только и заметил он.
— В народе его сильно извратили. Но это одни суеверия — будто Касьян недобрый, будто три года в аду живет, и на четвертый только его Господь на землю пускает.
— А почему три года в аду? — заинтересовался Марек.
— Так у него же память двадцать девятого февраля, раз в четыре года. Вот всякие глупости про високосный год с ним и связывают. А образ… С образом такое дело — его обычно так вешали, чтобы видеть только на выходе. Над дверью, понимаете? И изображали с черным ликом. Вас ведь это интересовало?
— А ризы? Какие ризы? — быстро спросил Марек.
— Это как иконописцу на ум придет, тут канона кажется, нет.
— Спасибо, — с тем Марек поспешил к выходу — смотреть, нет ли там все же Касьяна в белых ризах.
Но не было.
Двадцать девятое февраля — точно! Кто-то когда-то сказал: Касьяновы именины, только Марек не догадался переспросить.
Угораздило же родиться…
Шуточки подсознания?
Но дверь-то хлопнула всерьез и громко. Опять же, лоб и щека ощущали шершавость заборной доски.
С днем рождения, сказал Касьян — и был прав.
Вот именно — с днем рождения…

* * *

Канкан.
Движение руки к мобилке уже стало привычным. И место мобилки — справа от монитора, и те волны, которые бегут по дипслею за секунду до звонка…
— Слушай, дело есть, — сказал Федькин голос. — Выручай, за мной не заржавеет.
Уж в чем-чем, а в скупости Федьку никто бы не упрекнул. Марек слышал, как она рассказывала Оксане про Федькины закидоны. Безумец шел с ней по улице, читая, как всегда, громким голосом стихи, и ладно бы только ей! Он остановил двух девчонок- подростков, загнал их в подворотню, им тоже что-то прочитал, он встретил знакомца, который хотел всего-то-навсего сказать «хай!» и услышать ответное «хай!», но был остановлен посреди тротуара на четыре минуты, четыре минуты совершенно ему не нужной поэзии. Видя, что спутник отвлекся, она попыталась сбежать. Он догнал как раз у дверей, на которые она могла только облизываться, дверей магазина самой что ни на есть фирменной парфюмерии и косметики, и открыл их перед ней, и велел выбирать. Она выбрала духи «Кензо», он оплатил покупку, и они пошли дальше, и стихи гремели на всю улицу.
А мне, наверное, одеколон перепадет, подумал Марек, ага — тройной, или был еще «Шипр», а бабка-еврейка почему-то именно в больших одеколонных флаконах хранила специи и пряности…
Марек согласился выручить не по доброте душевной, а скорее из любопытства — что еще затеял этот громила? Через пять минут Федька позвонил, сказал «карета подана!», и Марек впервые в жизни уселся в апельсиновый кабриолет.
Он предупредил, что имеет полчаса, потом придет клиент, Федька кивнул, машина с места рванула со скоростью двести пятьдесят, и через полторы минуты они уже вылезали у цветочного базарчика.
Федька высмотрел самые длинные, самые толстые и самые белые, даже с зеленоватым оттенком розы, приобрел двадцать одну штуку. Букет этот он сам донес до кабриолета, а когда Марек, повинуясь движению его решительного подбородка, сел, вывалил розы ему на колени. Сам обошел машину и занял свое место.
— Мы подъедем к одному дому, ты это отнесешь в шестнадцатую квартиру, скажешь, что от меня.
— А если никого не будет дома?
— Будут.
Федька за рулем — красивое зрелище, подумал Марек, у него настоящий мужской профиль, губы стиснуты, а не расхлябаны, как у некоторых, постоянно витающих в облаках. Или, скажем, глядящих на собственные сплетенные пальцы, причем спина образует вопросительный знак, и носок левой ноги сам принимается ковырять линолеум, или асфальт, или что уж там ему подвернется. Как же он с таким крутым профилем пишет по ночам стихи? На что они ему? На кой хрен?..
Кстати, этот профиль всю дорогу сосредоточенно молчал.
Вдруг Федька причалил к тротуару в неожиданном месте — там было уличное кафе, полупустое, летний филиал «Финетты», которая сейчас тоже была открыта, Марек узнал вход и вывеску, но промышляла в основном игровыми автоматами, хотя действовал и бар.
Федька оглядел столики и прищурился, пытаясь изучить население бара.
— Они тут иногда днем сидят, — сказал он. — Она с матерью и материнскими подругами. Поубивал бы этих подруг. Сами — сучки дешевые и девчонку на то же толкают.
— Знаю эту породу, — согласился Марек.
Не то чтобы знал — слышал как-то разговор. И от этого разговора тридцатилетних женщин ему сделалось нехорошо.
Зная, что подслушивать неприлично, он тем не менее, стоя за этой парой в очереди, наставил ухо, надеясь услышать что-нибудь любопытное. Они толковали о своей общей подруге, которая с кем-то живет, и о соседке, которая тоже с кем-то живет, и еще о женщинах, занятых тем же важным делом. И об их мужчинах, соответственно. Мужчины делились на четыре категории: первая — «он ей дает деньги», вторая — «он ей не дает денег», третья — «он ей купил шубу», четвертая — «он ей не купил шубы». Как Марек ни норовил поднести ухо поближе к теткам, ничего другого о классификации мужчин он не узнал. А ведь был наивно убежден, что в разговорах подружек непременно упоминаются более значительные мужские достоинства и особенности поведения…
Он вспомнил этих женщин, их унылую серьезность, их уважительное «дает деньги», их дешевый лексикон, ту атмосферу бабьей тупости, которая за десять минут стояния в очереди сформировалась вокруг них, почти зримая и уже ощущаемая носом. Нет, не сучки дешевые, сучка по крайней мере не денег от кобеля требует… что-то другое…
Потом машина в нужном месте остановилась. Федька вышел и вынул Марека с цветами.
— Шестнадцатая квартира. Скажешь — Федор посылает. Если что — клади на пол и уходи.
Хорошенькое дело, подумал Марек, а не схлопочет ли посланец по шее?
— А я тебя там, за углом, подожду, — с тем Федька отступил и сел за руль. Его темная физиономия была непередаваемо мрачна.
Марек поднялся по светлой лестнице — природное освещение было ее единственным достоинством, Федька загнал посланца в дом того поколения, что начали строить сразу же вслед за «хрущобами», жилплощадь там была уже чуть пошире и потолки чуть повыше. Естественно, здание было старше Марека, стены на лестнице не красили со времен Брежнева, а перила ободрались до металлической основы, да и она местами оказалась выломана.
Взяв цветы поудобнее одной рукой, Марек позвонил.
— Кто там? — спросил девичий голос.
— Свои, — сказал Марек. — Меня с подарком прислали.
— С подарком? — девочка за дверью с кем-то посовещалась и открыла.
Марек вошел в узкий коридор.
Дверь в комнату была открыта, он увидел прежде всего тесно стоявшую старую мебель, потом круглый журнальный столик, на столике — пестрое что-то, вокруг него — три женских лица. Ему показалось, будто в комнате все красное, такое бархатно-вишневое и пыльное, включая мебель и женскую одежду. А это были всего лишь оконные шторы.
Та, что открыла и тут же отошла в сторону, была высокая и тонкая, но с круглым личиком, и никакая косметика не могла скрыть ее щенячий возраст — пятнадцать, не больше. Прямые светло-русые волосы падали спереди, справа и слева, широкими плоскими прядями до самой груди, обтянутой прозрачной вставкой джемперка, и успевали прикрыть соски.
— Вот, — сказал Марек, выставляя перед собой розы.
Он, подтвердив факт подарка, хотел спросить, где Аська, но та сама появилась то ли из ванной, то ли из туалета. И встала перед ним, независимая до невозможности.
— Чего тебе надо? Тебя Федька прислал? — догадалась Аська. — Скажи ему, что все кончено. Понял? Все и навсегда!
Она была в жутком халате, Марек вдруг понял — мамкином, который и не вспомнить, когда стирали. От него шел неприятный запах, но Аська, видно, уже притерпелась к этому запаху. И мужские шлепанцы на сухих и тонких ногах.
— Но, Аськ… — вмешалась было подружка.
— Ксюшка, не надо! Не надо! Пусть уходит! Вместе с цветами! Пусть их себе в задницу засунет!
— Так цветы же! Смотри, какие! — Ксюшка выхватила у Марека букет, и он, внутренне вздохнув с облегчением, попятился и оказался на лестнице.
Дверь захлопнулась.
Дело сделано, подумал Марек, вот теперь пусть Федька выставляется. Кто бы ему еще охапки роз таскал. И тут он понял — Федька уже настолько загрузил всех знакомых своей суетой вокруг Аськи, что да, действительно, вся надежда была на Марека.
Затем был настоящий вздох облегчения.
Ему очень не понравилась эта квартира. Дом, где не может жить мужчина, — так бы он определил это место. Дом, где мужчины не задерживаются. Дом, где они не водятся, блин!
Он спустился на один лестничный пролет, когда дверь открылась и выскочила высокая девчонка, держа Федькины розы. Дверь тут же захлопнулась.
— Вот засада! — воскликнула девчонка.
— Засада, — согласился Марек. Все опять осложнилось.
Девчонка спустилась к нему и протянула розы.
— Да ладно, — сказал Марек. — Себе оставь.
— На что они мне? — девчонка положила цветы на узкий подоконник, вдоль, но они не помещались, и она придерживала их пальцами с невероятным маникюром, такие когти Марек только в кошмарном сне мог бы увидеть, длиной в четыре сантиметра и ярко-синие.
— А мне на что?
— Ты ему скажи — она просто дура! — девчонка заговорила пылко и яростно. — Дура бестолковая! Она же его любит!
— Кто любит?
— Да Аська же! Только он сам не знает, чего от нее хочет!
— Тебя как зовут? — вдруг, для самого себя вдруг, спросил Марек. И в самом деле, смысл ли знакомиться с девицей, которая выше тебя на полторы головы?
— Я Ксюша, а ты?
— Марек, — он коротко поклонился.
— Марек — это от чего?
Он не сразу понял вопрос, а понял — в очередной раз помянул чересчур умных родителей.
— От Мариана.
— Разве такое имя есть? — удивилась Ксюша.
— Как видишь.
— Ну так что?
— Что?
— Аська — что?
— Ну, дура и дура. И он — дурак, — определила ситуацию Ксюша. — Вот сказал бы по-человечески — чего он от нее хочет? То с матерью чуть не поссорил, то Леонтьеву чуть морду не набил…
— Леонтьеву? — это было что-то новенькое.
— Ну, Игорь Леонтьев, он в «Марокко» всегда тусуется, Аська с ним, то есть, он с Аськой… Он хотел Аське квартиру оплатить! Нельзя же жить в этом бардаке! — Ксюша мотнула головой в сторону закрытой двери. — А Федька вечно чего-то требует! Ты, говорит, должна жить иначе! А как — иначе? Дома сидеть и телевизор смотреть? Учиться, говорит, надо! Чтобы медсестрой стать, что ли? Он что, не понимает, что Аська в «Марокко» — лучше всех?
— Да уж, — согласился Марек.
— Они вместе жить пробовали — так он ее вообще из дому не выпускал! А она — все ему назло, все ему назло, а сама его, дура, любит, как ты не понимаешь? И у них все хорошо было! И с Леонтьевым — назло, и… и вообще все — назло!
Наконец-то Марек забеспокоился — девчонка была чересчур взвинченна и подозрительно откровенна.
— Ты куда теперь? — спросил он. — Хочешь — провожу?
— Куда? Не знаю… Домой? — спросила она сама себя. — Я тут через два дома живу.
И голосок вдруг зазвучал неуверенно.
Марек смотрел на нее и все яснее понимал — с девчонкой неладно.
Дверь распахнулась, и на пороге встала Аська. Она успела переодеться, и Марек подумал, что все не так уж плохо — взрыв возмущения относился не к Федьке с его нелепыми розами, а к ситуации: посланец обнаружил ее совсем никакую, хуже бомжихи. Сейчас же она была в открытом черном платьице, в каблукастых черных туфлях на босу ногу, с такими носами, что дрожь по спине. И нарумяненная со всей злостью общепризнанной красавицы.
— Нашли общий язык? — звонко спросила она.
Ах, голосок-колокольчик, пронзительный колокольчик, подумал Марек, струнка натянутая, не порвалась бы…
— Да ты что, Аськ? Марек, что ли, виноват? А ты его выперла! Как будто он виноват! — засуетилась подружка.
— Тоже мне защитница! — Аська спустилась на несколько ступенек, хвастаясь ножками и коленками. — Пусть забирает эти сраные розы! Мне такого дерьма не нужно!
— Это она выделывается, — сказала Ксюша. — Вот обязательно нужно все назло!
— А то я не вижу, — согласился Марек. — В общем, Ксюш, приятно было познакомиться. Держи. Скучно станет — позвони.
И всучил девчонке свою визитку.
Это добро у него водилось не потому, что Марек считал себя крутым рекламщиком, а — контора заказывала централизованно для всех сотрудников, и главным на визитке был именно логотип конторы со всеми ее телефонами, а фамилия и имя Марека торчали в правом нижнем углу, мелким шрифтом. Рядом он уже успел четко приписать номер братней мобилки.
Зачем он это сделал? А хрен его знает.
Ксюшкины звонки были ему совершенно не нужны.
Наверное, хотел уйти красиво, показав Аське, что не она тут главная.
И сбежал вниз, оставив подружек разбираться.
Но из подъезда сразу не вышел. Постоял, представляя себе Аську на лестнице, вид снизу. Ножки, да… мордочка, глазищи…
Но чем она занимается? На что живет? Ее до сих пор кормит-поит и одевает мать? С периодическим вмешательством какого-то папика Леонтьева?
А она каждый вечер надевает единственное черное платьице, оно же именно единственное, потому и оказалось сразу под рукой, или единственные блестящие брючки с единственным топом на узеньких лямках из блесток, или еще что-то, может, и дорогое, приличное, но тем не менее — единственное. И идет в «Финетту», или ее берут в «Марокко», или какой-нибудь папик вызывает украсить собой финскую баню… Нет, насчет бани, пожалуй, слишком…
А мать хочет одного — чтобы нашелся мужчина, который будет давать деньги и купит шубу. Чтобы с гордостью говорить об этом своим облезлым подругам!
Отвратительная квартира, подумал Марек, чем там так воняет? Они что там — никогда не моются?
И еще Ксюшка…
Вот! Ксюшка. Сообразил, в чем дело. В квартире жарко, как будто там никогда не открывают окон. Вон тетки за столом с картами — чуть ли не в одних лифчиках. Ксюшка — в джемпере с длинными рукавами. Правда, спереди прозрачная вставка почти до пупа. Но остальное — плотный, коричневатый с разводами, трикотаж. Длинные рукава летом, надежно прикрывающие сгиб локтя и тоненькие синие штрихи вен.
Что там было сказано про охоту на марокканских наркодилеров?

* * *

Звонок раздался как раз в то время, когда обычно возникал Федька со стихами.
Не то чтобы Марек привык слушать на сон грядущий очередные стихи… Вообще-то Федькино бахвальство его часто раздражало. «Правда, гениально?» — тьфу, и ведь один и тот же вопрос, новое бы что придумал…
Впрочем, иногда Федька консультировался насчет техники стихосложения. «Легенды-экскременты — это рифма?» — спросил он как-то. Марек сперва лишился речи, потом попытался выяснить — как же так? Ведь Федька пишет стихи с правильными и даже неожиданными рифмами, в правильном размере, так какого хрена он сомневается? Тут выяснилось: Федька действительно не знает, что такое рифма, а пишет потому, что ему откуда-то диктуют.
Время суток было такое, что могли и диктовать…
Именно то время, когда раньше являлся голый человек, размазывающий грязь по своим полосатым ризам. Куда он, в самом деле, запропал? Как будто являлся с определенной целью — рассказать свою историю, и не более того. Если к Мареку приходит самозванец, вообразивший себя святым Касьяном, то Федьке вообще какой-то аноним стихи диктует. Обычный дурдом. Легкий сдвиг, отличающий человека мыслящего от человека жующего, все равно чем. Марек твердо знал, что теткам, заполонившим Аськину квартиру, а теперь ему казалось, что их было штук пятнадцать, никакие святые не являются. И мачо Осокин тоже как-то без голосов со стихами обходится, у него трезвый взгляд человека, выбравшего себе все нормальное, включая красивую женщину…
Марек нажал кнопку и услышал голос, который, разумеется, с трудом узнал.
— Марек, ты? Приходи в «Марокко», ты нам с Аськой страшно нужен! — звала Ксюшка. — Пожалуйста! Она очень просит! Мы тебя ждем в баре, я охрану предупредила!
Отключилась.
Надо же — Аське понадобился…
Голосок взволнованный. Может, опять с Федькой поцапались? Может, хочет, чтобы кто-то помирил?
Может, и эта теперь повиснет на нем, взяв пример с Федьки, как черт на сухой вербе?
Марек хмыкнул, посмотрел, сколько денег в кошельке. На пиво хватит. Пива он, впрочем, можно сказать, даже и не любил, но торчать в баре с пустыми руками — глупо. А банка или стакан пива — в самый раз.
Переодеваться не стал. Как есть — так и ладно. Однажды старший при нем довольно резко ответил матери, пытавшейся навязать ему купленные где-то по дешевке брючки:
— Я — это я, а не мои штаны.
Марек такую разумную мысль одобрил. Не фиг заправлять майку в тугие джинсы, спускать на бедра ремень и корчить из себя мачо. Кому надо — и так поймет, что все на месте.
А кому надо-то?..
Подумав о ней, он даже засомневался — нужно ли идти в клуб, который Осокин приспособил для укрощения строптивой? Но, с другой стороны, он же идет туда по делу, его позвали, он — при двух девчонках — правда, таких девчонках, что вызовут у нее в лучшем случае недоумение.
Ладно… чего уж там… обещал же…
Ксюшка ждала в вестибюле — тоненькая, фантастически длинноногая, кругломорденькая, как щекастый ангелочек с будуарного потолка, и искренне обрадовалась, и повела Марека через весь зал к подружке.
— Ты Аське нужен по делу.
— А что за дело?
— Очень важное. Там можно большие бабки срубить!
Аська царствовала в баре.
Она сидела на высоком стуле у стойки, в черном платьице, том самом, нога на ногу, выставив узкие красивые коленки, держа спинку прямо, немного слишком откинув голову. В руке держала стакан пива — Марек первым делом оценил безвкусицу картины, попытка изобразить ночную королеву с пивом уж никак не вязалась.
Рядом стоял мужчина более чем средних лет — перед ним Аська и выделывалась. Папик, подумал Марек, настоящий папик! Которому плевать на ее выкрутасы — лишь бы поскорее раздвинула ножки. А потом сдвинула и исчезла без глупых разборок. А потом возникала и исчезала постоянно, иногда забавляя, но чаще раздражая низким потолком, нормальным для девчонки, которая может сделать ставку только на узкие коленки.
Вокруг все было дорогое и для первого посещения — сногсшибательное. Особенно Марека удивила барная стойка с шестами. Он знал, что тут танцуют топлесс чуть ли не на тарелках у посетителей, прямо на этой самой стойке, вот ведь и ступенечки к ней присобачены, но Димка Осокин, рассказывая в конторе про это нововведение, не сказал, что сама стойка — из толстого стекла с узорными трещинками и снизу идет свет.
Трещинки называются «каннелюры»… кажется… или нет?..
Сейчас никто вокруг шестов не извивался, то ли время еще не настало, то ли на сегодня имелась другая программа.
Ксюшка показала Мареку на свободное сиденье, а сама подошла к Аське и встала за ее спиной.
Красивый дуэт, подумал Марек, светленькая и темненькая, хоть на журнальную обложку, вот только темненькая — в каком-то неестественном состоянии…
— Вот, Леша, он пришел, — сказала Аська, когда Марек остановился перед стулом. — Он может разместить рекламу со скидкой где хочешь.
Марек обалдел.
— Да верю, верю, — ответил папик Леша с такой ленивой снисходительностью. Очевидно, Аська набивала себе цену не только пошлой демонстрацией ножек, но и демонстрацией деловых связей тоже.
— Ты хотела меня видеть, чтобы разместить рекламу? — уточнил Марек.
— А зачем бы еще я тебя стала вызывать?
Она чуть откинулась назад, выставив грудку, вздернув подбородок, выделываясь изо всех своих силенок.
Вот сейчас Марек понял, что Федька не просто так дал ей тогда, ночью, пощечину. Скорее всего, Федька имел на это полное право. Если она и его вызвала, только чтобы повыделываться.
Она не пожелала продолжать беседу, а кого-то узнала издали и помахала рукой.
Всем видом Аська показывала — я тут главная, я тут основная, меня все знают, и все мной восхищаются.
— Ну так что за реклама? — это Марек уже обратился к папику Леше.
— Да ну ее. Тебе чего взять — пива, виски? — спросил папик.
— Кофе, — буркнул Марек.
Аська делала вид, что эти двое более не существуют, звала незримого приятеля ручкой.
— Ты в агентстве у Крашенинникова?
— У него.
Папик вздохнул и взглядом подозвал бармена.
— Повторить?
По этому барменову вопросу Марек понял, что папик Леша тут свой. И ему вдруг стало жаль этого человека, которому, в сорок или даже пятьдесят взрослых лет нечем ночью заняться, кроме как торчать в этом заведении и наблюдать, как выделываются перед ним худенькие ножки.
А человек, кстати, был неглуп, только в смурном настроении. Смотрел на стойку, высматривал в пересечениях трещин особый смысл. Короткие светлые волосы не прятали лысины, аккуратная рыжеватая бородка, наоборот, удачно прятала двойной подбородок.
Человек откуда-то ушел, понял Марек, и возвращаться — западло, и до начала рабочего дня — целая вечность…
— Два кофе. И коктейль для дамы.
Хочет подпоить Аську, подумал Марек, подпоить и забрать с собой. Звонить Федьке или не звонить?
А может, Федька уже где-то здесь и наблюдает за событиями. Тогда не миновать Асеньке очередной оплеухи…
Марек обвел взглядом всю эту пестротищу и увидел то, чего видеть вообще не желал, — Димку Осокина с ней. Они сидели в глубине зала, на возвышении, за столиком, и сидели на очень близко поставленных стульях. А за соседними столиками радовалась жизни солидная публика, сытые мужчины и их эксклюзивные женщины. Это было их пространство, здесь встречались знакомцы, здесь назначались встречи.
Осокин ухаживал по всем правилам! Демонстрировал свои достоинства и водил по дорогим кабакам! Сажал в приличное общество, хвастаясь ее благосклонностью не перед своими в конторе, а перед солидными людьми. Увы — не всем дано. Марек, если бы припекло, взял денег у старшего и тоже вывел ее в дорогой кабак, но сам бы в этом кабаке был — не-пришей-кобыле-хвост. Хотя бы потому, что не захотел бы одеться, как эти сытые мужчины.
А в самом деле — неужто настанет день, когда придется покупать пиджак?
Рядом подсела к барной стойке Ксюшка.
— Леш, мне тоже коктейль, можно? — попросила она.
— Нет проблем.
Папик Леша посмотрел на девчонку, склонил голову поочередно направо и налево. Ага, подумал Марек, моложе Аськи, красивее Аськи и корчит из себя меньше! Подали кофе и коктейли, Марек отхлебнул, было чересчур горячо. Аська уже подозвала к себе какого-то лысого папика, или еще не папика, кто их, лысых, разберет, может, ему всего тридцать, как Федьке.
Они шептались — этак многообещающе. Но Аська еще успевала поглядывать по сторонам — не иначе, высматривала Федьку.
Допив кофе, Марек сполз с высокого сиденья. Папик Леша уже вовсю охмурял Ксюшку. Можно было почти незаметно выйти.
У самого выхода из зала он все же обернулся.
Осокин и она совершенно потерялись за толпой.
А вот Аська была видна. Она сидела на высоком барном табурете одна, действительно одна, лысый слинял, и смотрела куда-то в угол. Потом схватила мобилку, что висела в крошечной сумочке через плечо, и попыталась кому-то позвонить. Тот человек не пожелал ответить. И Аська, соскочив с табурета, постояла около двух секунд, приняла какое-то злобное решение и унеслась прямо в толпу.
В вестибюле Марек набрал Федькин номер.
Федька вырубил мобилку.
Выскочила Ксюшка.
— Ты на нее не обижайся, она просто дура! Чего ты, в самом деле? Оставайся! Леша хотел о рекламе поговорить, он новый магазин открывает, ему реклама нужна… там можно крутые бабки срубить…
Вспомнив пустые глаза папика Леши, Марек негромко рассмеялся.
— Хорошая ты, Ксюшка, — сказал он. — Добрая!
И хотя не собирался издеваться, издевка сама выскочила наружу.
Ксюшка ни в чем не виновата, заорал он себе, не наезжай на девчонку, кретин!
Ксюшка же, не слыша этого вопля и даже не поняв издевки, погладила его по плечу.
— Это она все — назло, все — назло… Понимаешь?
Огромные черные глаза, подумал Марек, черные глаза и светлые волосы, красиво, черт побери, и раньше, в каком-то затертом веке, светские дамы нарочно закапывали в глаза атропин, чтобы расширить зрачки и добиться такого эффекта.
— Нет, ты понимаешь?
Марек несколько раз кивнул и быстро вышел из «Марокко».
Мерзкое место, подумал он, хуже того — тупое место.
Зато теперь, пока кофе действует, можно идти, и идти, и идти, и идти, и идти…
Канкан. Чтоб он сдох!
— Ты звонил? Я неделю не писал, больше не могу, пробило! — закричал Федька. — Я тебе потом отзвоню и все прочитаю!
Идти, идти, идти… не оставляя следов… вот просто нагнуться чуточку вперед и идти, идти, идти…

* * *

Наташа Стригольникова заглянула в кабинет.
— Марик, у меня к вам дельце одно.
Не следовало бы отзываться на «Марика». Но зоологических теток уже ничему не научишь. Если для них кошки и собаки — предел интеллекта, то это все — клиника. Диагноз.
Опять же, она отсутствует — не перед кем позориться.
— Я вас слушаю, Наталья Сергеевна.
— Марик…
Опять!
— Вы ведь дружили с Зильберманом?
— То есть?..
Стригольникова как-то нехорошо замялась.
Но старый хрен не мог так просто помереть! Он же ясно сказал — с гонорара пойдем трубку выбирать, нечего курить сигары машинного производства. Настоящую сигару должна скатать кубинская мулатка на сухом и смуглом, полностью обнаженном бедре. И Марек согласился — да, если не на бедре мулатки, то и связываться нечего.
А теперь?..
— Его ночью в больницу увезли, — сказала наконец Стригольникова. — Прямо в реанимацию. Вот, шефу позвонили, он на нас задание спустил.
То есть на женщин, чуть было не уточнил Марек, но промолчал. И так ясно. От зоологических теток проку в конторе мало, пусть хоть к больному съездят.
Но почему из больницы звонят шефу? У Зильбермана же семья есть! Марек открыл рот, чтобы задать вопрос — и вдруг все понял.
Нет у старого хрена никакой семьи.
Никакой жены.
— Понятно… — пробормотал Марек.
— Мы с Оксаной хотели к нему завтра с утра съездить, но у меня никак не получается, я сантехника жду… — в голосе Стригольниковой было застенчивое вранье. — А это за городом, в кардиологическом, что ли, комплексе. Вы бы не могли съездить вместе с Оксаной? Я скажу шефу, что вас до обеда не будет. А, Марик?..
Марек пожал плечами. Зильберман жив. Надо будет купить апельсинов, апельсины — это классика больничных визитов, и побольше хорошего черного, с горчинкой, шоколада.
— И не берите ему ничего сладкого, — попросила Стригольникова. — Ему нельзя, у него диабет.
— Ни фига себе, — оценил диагноз Марек.
— Так вы поедете? Заодно Оксане вот папочку отвезите.
Почему бы и не поехать?
Оксана Левашова из зоологических теток самая вменяемая. У нее всего одна кошка, сиамочка по кличке Фроська. У Стригольниковой кот Степан, кошка Дуська и пудель Джулиан оф Кендал и еще как-то. Они столько места в квартире занимают, что на мужа уже не остается, вот он и не завелся.
— Хорошо, — согласился Марек и встал, стал копаться на полках, чтобы Стригольникова скорее убралась восвояси. Все-таки контора их всех приучила к порядку — в желтой папке под прозрачным пластиком лежит листок с адресом Левашовой, положен заранее. Вежливо и практично — зато теперь не отвертишься, не сошлешься на бытовой склероз.
Когда Марек добрался до Левашовой, было около девяти утра.
Дверь была открыта две секунды — но за эти секунды Фроська чуть не удрала на лестницу, и Оксана в последний миг подхватила ее на руки.
Дежавю, подумал Марек, ведь он уже видел это однажды! Этот порог, и этот бетонный пол, и голубые, бессмысленные от страха глазищи…
— Вот только не хватало, чтобы она на лапах какую-нибудь дрянь принесла. Видите, какая она у меня чистенькая?
Сиамочка действительно была хороша собой и даже, кажется, пахла чем-то приятным. Уютная такая домашняя кошечка, не знающая, что такое холод, слякоть, голод и боль. Чего бы и не жить в теплой квартирке? А вот прилетели ангелы — и она кинулась грудкой на оконное стекло, стала бить лапкой, призывая их, крылатых: да вот же я! ну что же вы? ну возьмите же с собой!..
А эти белые и черноликие ангелы пометались под окном, повисели в воздухе и всей стаей сгинули. Случайно залетели, случайно, покинули на минутку свой сиамский рай и обратно вернулись…
До такой степени стало жалко Фроську, что чуть слезы не созрели.
Марек сунул Оксане папку и тут же сбежал.
Успел сказать, что подождет внизу, у подъезда.
Бедная Фроська, бедная чистенькая Фроська, живущая в своей чистоте вне жизни…
Идиот!
Он ненавидел в себе эти непредсказуемые секунды кретинской сентиментальности. Он был готов схватить эту самую Фроську за бархатные задние лапки и — башкой об косяк! Лишь бы не резь в глазах!
Он мог это сделать, да, и он же ревел бы потом в тридцать три ручья, но не над кошкой, а над собой, дураком…
Вопрос возник так же внезапно, как тогда, в курилке, словосочетание «сиамские ангелы». Почему в жизни так мало любви, подумал вдруг Марек, почему нельзя любить? Женщинам легче — вон скотов себе заводят, а кто совсем отчаянная — без всякого мужа спиногрызика себе рожает. Почему нельзя мужчине честно и откровенно любить хотя бы домашнего скота бессмысленного, не вызывая у окружающих легкого сомнения в своем здравом рассудке? Почему, а главное — когда любовь стала аномалией?
Почему слова «я люблю тебя» оказались вне закона?
Он сам ни разу не произносил этих слов. Ни, понятное дело, вслух, ни даже про себя, в своих воображаемых беседах на сон грядущий — только в них она снисходила до нормального общения. И он, сочиняя невообразимо красивую прелюдию к близости на случай, а вдруг однажды понадобится, без этих слов прекрасно обходился.
Но ведь произносят же другие эти слова? Кто-то? Где-то?
Как это у него получается?
Откуда берутся сила и желание произнести?
Оксана вышла из подъезда — нарядно одетая, очень даже симпатичная. Живет одна в двухкомнатной квартирке. Не против, наверное, сперва завести роман, а потом, убедившись, что все склеилось, выйти замуж. А лет ей, лет ей…
Да ведь не так уж и много!
Стригольникова, кажется, неспроста уклонилась от больничного визита.
Заговор! Примитивный бабий заговор!
Марек надулся, а Оксана, общаясь с Фроськой, наверное, выучилась понимать язык поз. Она почти не приставала, пока добирались до больничного комплекса, а путь был недолгий. Только позволила себе деловые переговоры, когда в супермаркете покупали на всякий случай Зильберману творожок и несладкий йогурт.
Приехали. Вошли в вестибюль, и Мареку стало не по себе от больничного запаха. Он был как пресноводная рыба, помещенная в соленую воду, или наоборот, соленоводная в пресной. Оксана же чувствовала себя естественно, сразу сообразила, куда идти и с кем посоветоваться. Марек с пакетом гостинцев плелся за ней, уже не понимая, как вышло, что он тут оказался.
— В реанимацию вообще-то нельзя, — сказала Оксана, — но нас проведут. Он там под капельницей. Хорошо, что врачиха Зильбермана вспомнила, а то бы никто не догадался позвонить шефу.
— У него же есть семья какая-то… — безнадежно произнес Марек. Чем-то семейным хвастался Зильберман, да ведь и так видно…
— Он старый дурак. Он уже двадцать лет назад семью отправил в Израиль, а сам тут остался. Вот теперь мы все и думали — звонить туда, не звонить?
— Как это — семью в Израиль, а сам тут остался? — ничего более дурацкого Марек и вообразить не мог.
— А вот так!
Больше Оксана ничего не объясняла. Скорее всего, и сама не понимала этого странного поступка. Сколько лет было старому хрену, когда он это сотворил? Да ведь немало! Он что — так и собирался до конца дней своих оставаться золотым пером советской молодежной прессы?!
Дурдом.
— Вот лифт, — Оксана показала рукой, и они вошли вместе с другими посетителями. Хотя на дверях и висели всякие таблички с временем приема, уже никто этих сроков не соблюдал.
Следом за ними вдруг втиснулись еще три женщины, и Марек с Оксаной оказались прижаты друг к дружке. Он больше всего беспокоился о пакете с гостинцами, но вдруг ему показалось, что Оксана даже рада этой давке — поводу ненавязчиво побыть в объятиях.
Надо же, облава! Засада!
Вышли из лифта на нужном этаже. Оксана вслух считала цифры на дверях. Им нужна была девятнадцатая палата. В руке у Оксаны уже была банкнота — как раз такая, какая удовлетворила бы блюдущую правила нянечку или там санитарку.
— Ну вот, — Оксана показала на нужную дверь.
Марек собрался с духом.
Ему предстояло увидеть старика — возможно, умирающего. Старика, который до последнего держал фасон — ходил по конторе с достоинством, вовремя покидал тех, кому боялся надоесть, независимо пил кофе и ел горький шоколад… А дома — дома быть он не мог. Он не переносил одиночества.
И сейчас, возможно, он в полном сознании и воспринимает одиночество как начало смерти.
Но почему? Что удержало его в этом городе? Что прицепило к дюжине кварталов и десяти дюжинам знакомых лиц? Как вышло, что он, имея возможность уехать и доживать век в тепле и сытости, под достойным присмотром, остался? Ради чего?
Ради того, чтобы три-четыре раза в месяц толковать с Мареком про поиски Атлантиды и загадку сто восьмого псалма, про кельские менгиры и озерных арабов, про библиотеку Ивана Грозного и двойников Саддама Хусейна?
Стригольникова хорошо решила, подумал Марек, если бы она так не решила — потом было бы стыдно вспомнить про Зильбермана, уже потом, после всего… Надо же — семью выпроводил, сам остался и создавал полную иллюзию присутствия заботливой, в меру сварливой старой жены…
Девятнадцатая дверь открылась, вышла маленькая тетенька в белом, неся перед собой больничную утку с содержимым.
Марек около секунды стоял, борясь с собой, потом опустил пакет на пол и чуть ли не прыжками понесся прочь. Чудом выскочил на служебную лестницу, ссыпался с нее на три этажа сразу, уперся в закрытую дверь, сделал глубокий вдох…
Розы, розы, розы, и непременно в больших и толстых каплях росы… с навязчивым розовым ароматом, настоящие, неподдельные розы, охапки роз, тугих, как детские кулачки… и роса, роса…
Вернуться он уже не мог.
Потыкавшись в двери, побродив по коридорам, Марек вышел в парк, окружавший больничный комплекс. И даже не совсем парк — просто в сотне метров от новенького корпуса начинался лес, и нейтральную полосу уже начали обихаживать — дорожки проложили, пару скамеек поставили. Наверное, дорожки будут продолжены и потеряются там, среди стволов, подумал Марек, и это правильно, прогулки по лесу полезны для здоровья… вот как сейчас…
Он редко выбирался на природу и погнал себя по недоделанной дорожке чуть ли не в порядке наказания за бегство… какое бегство?.. не было никакого бегства… И нет за деревьями никаких больничных корпусов. Просто лесу тут немного, полоса в полкилометра, не больше, и сквозь него можно выйти на шоссе, по которому ходят автобусы.
Уехать бы в какую-нибудь другую сторону!
Но нет, он уехал как раз в направлении городского центра, вылез и пошел, и пошел, и пришел в тот магазин, где они с Зильберманом хотели выбрать самую подходящую трубку и хороший табак к ней.
Марек слонялся вдоль высоких витрин и таращился на товар. Трубки стояли в четыре этажа на прозрачных и на черных подставочках, демонстрируя свои соблазнительные округлости, полированные, лакированные или нарочито шероховатые. Там же почему-то были и плоские коньячные фляжки, карманные, на сто и на двести грамм.
Он уже знал — вот это не настоящая фирменная пенковая трубка с резной рожей, ее выдает цена, фирменная дешевле семидесяти у.е. не бывает. Ее нужно поскрести ногтем. Фальшивая, прессованная пенка дает характерную стружечку.
А это — трубка типа «бильярд», с прямым чубуком, а это — «принц», чуточку сплющенная, а это… Яков Анатольевич, это — что?
Зильберман не ответил.
Наверное, он сейчас сидел у окна и мастерил кожаный кисет. Он давно собирался сделать настоящий кисет для табака, в который для нужной влажности он будет класть половинку маленького яблока. А смесь табаков нужного качества он потом составит сам, такая смесь называется «микстура»…
Марек помнил все, что старик рассказывал и про трубки, и про табаки, и даже про кальяны, и про трамбовки-топталки с крошечными лопаточками для выгребания золы, вот витрина с этими трамбовками, и про то, что для правильного обкуривания трубку изнутри полезно смазывать медом…
Марек перебирал в памяти подробности, как будто выстраивая красивый и увлекательный рекламный текст. И чем больше получалось — тем яснее он понимал, что трубку себе не купит уже никогда. Никакую. Нельзя…
Зильберман протянул сквозь кожу большую иглу и кивнул.
Я все помню, сказал тогда Марек Зильберману, и про трубки, и про йети в карстовых пещерах, и про Светония с Плутархом, и про пирамиды ацтеков, и про десятый круг Ада, и про созвездие Змееносца, и про человека, которого прозвали бен- Пандира, сын Пантеры, и про склепы критского Лабиринта. Ты успел дать — я успел принять.
И он действительно все это помнил.
Когда пискнул канкан, Марек не дал ему воли. Просто нажал в кармане подряд на ощупь несколько кнопок, и канкан заткнулся.

* * *

— Но мы за теми, кого мы любим, спускаемся в Ад, — прочитал Марек. Он уже лежал в постели, и прямо перед глазами были недописанные строчки.
Чьи, будь они неладны?
Старший никогда не писал стихов, да и песни пел какие-то дурацкие, приблатненные. Не мог старший, проснувшись, нашарить авторучку, которой на сон грядущий вписывал слова в кроссворд, и прямо на обоях!..
Не так он устроен.
Да и, с другой стороны, кого это он вдруг настолько любит, чтобы спуститься в Ад?
Если бы кто взялся составлять список его подружек и временных невест, тот бы здорово себя утрудил. Красивый, сильный, спортивный, чуть ниже ростом, чем полагается по теперешним канонам мужской красоты, но весь в мускулах — и вообще все при нем, работа хорошая, машина, перспективы, вот уже на квартиру почти накопил, а сколько не хватает — возьмет в банке кредит. И с сумасшедшей старухой запросто может справиться. Жених, блин! Правда, жених переборчивый. Как успела его определить бабка-полячка: вередливый.
Не привередливый, а именно вередливый, с ударением на «и».
— Мы знаем Ад, как свою квартиру, все девять кругов…
Ну так и Данте он не читал! Незачем ему с Данте связываться. Вот Марек впервые попробовал — на пятой песни вырубился. А старший — трех начальных терцин бы не выдержал. Ну, десяти…
— Мы там бываем. Мы знаем выход. Мы можем спасти…
Нет, тут точно до старшего жил какой-то чокнутый, решил Марек, и надо эту мазню чем-нибудь залепить. Торчит перед носом, спать мешает, мало Федьки, еще и этот аноним…
И Федька, не к ночи будь помянут, тут же и объявился.
— Слушай, Марек… Марек, ты меня слышишь?
— Слышу, — уныло ответил Марек, улегшись поудобнее с мобилкой возле уха.
— Приходи ко мне.
— Федя, ты знаешь, который час?
— Знаю. Ты мне нужен. Приходи скорее. Возьми такси.
Марек хотел было напомнить, что в такое время суток цветочные киоски не работают, но вдруг забеспокоился.
— К тебе — это куда?
— Куда? Хороший вопрос… Значит, так — я дома…
— Выпил ты, что ли?
— Не-е, не выпил, другое. Улица Грибоедова, второй подъезд, квартира одиннадцать. Скорее. Такси возьми, я оплачу.
С тем и исчез в ночном пространстве, пронизанном радиоволнами и прочей чертовщиной.
— Грибоедова, второй подъезд, — повторил Марек. Улица невелика, не длиннее километра. Второй подъезд, значит. Не иначе, некого ему за пивом сгонять! Но — странное время для опохмелки, время пить, а не опохмеляться.
Опять канкан. Убью, подумал Марек, и во втором подъезде закопаю.
Но это была она!
— Ты куда файлы с картинками запрятал? — спросила она. — На харде я их не вижу.
— Ты что, в конторе?!
— Ну да! Мне завтра материалы сдавать в июльский номер, у меня совсем из головы вон!
Еще бы не вон, злорадно подумал Марек, если по ночным клубам слоняться! И тут же испытал обычное свое желание — шлепнуть себя по лбу. Он получил картинки от рекламодателя по почте и не перегнал их на жесткий диск, они так и валяются среди прочей электронной корреспонденции.
Можно, конечно, продиктовать ей логин и пароль — пусть войдет и скачает. Можно, но нельзя.
В конце концов, письма — это частная жизнь. Она неприкосновенна. Пароль для входа в почтовый ящик — неприкосновенен.
— Я сейчас буду, — сказал Марек. — Минут через двадцать.
Пять минут требовалось на сборы. Четверть часа — чтобы очень быстрым шагом, срезая углы, доставить себя до конторы.
Ночью, в конторе — и вдвоем с ней, почему бы и нет?
А ведь она совершенно не удивилась, подумал Марек, почему она не удивилась? Для нее нормально, что подчиненный ночью выскакивает из дому ради каких-то картинок? Или просто она знает, что именно этому подчиненному достаточно свистнуть?..
Где же это он настолько прокололся?
Она повернула голову и улыбнулась. Она действительно была рада его приходу.
— Сейчас будут картинки, — и Марек включил свою машину.
Есть же всякие круглосуточные заведения, подумал он, копируя картинки на хард, можно повести ее туда пить чай, а потом проводить домой.
Она трещала по клавиатуре с немыслимой скоростью. Такое с ней бывало, когда она сама себе устраивала цейтнот и немного за это на себя злилась.
Канкан. Она удивленно посмотрела — в такое время?!
— Федька, — хмуро сказал Марек. — Совсем достал.
— Это я его тебе на шею посадила?
— Да ладно…
— Давай трубку.
Она буквально выхватила мобилку. Угрызения совести, удивился Марек, надо же! Кинулась на амбразуру! Ну, сейчас Федьке мало не покажется. Если он в состоянии воспринимать слова.
Но воспринимала как раз она. Федька объяснял что-то такое, от чего ее лицо изменилось, стало озадаченным.
— Ты идиот, — вдруг сказала она. — Ничего лучше ты не придумал?
Ответ, очевидно, был соответствующий — не-е, не придумал!
— Ну и очень глупо. Сейчас мы придем.
Ого, чуть не завопил Марек, МЫ ПРИДЕМ! Что-то их двоих сейчас объединило, какая-то Федькина дурь и блажь. МЫ… Она это первая сказала. Мы…
— Вычитай, — попросила она. — Я уже ничего не соображаю.
И встала, пуская Марека за свою машину.
Текст был довольно чистый, разве что пара опечаток, Марек скинул его в директорию секретариата, туда же отправил свои тексты и картинки. Через две минуты они уже ловили такси.
— Кретин, болван… — пробормотала она, вглядываясь в створ совершенно пустой улицы. — Экспериментатор хренов!
— Что там с ним? — спросил наконец Марек.
— Дури нажрался!
С Федьки станется, подумал Марек, только разве это повод звонить среди ночи и звать в гости? Уж не угостить ли решил?
Она решительно полезла в сумочку за блокнотом.
— Темно же, — напомнил Марек.
— Ничего не темно, — поднеся страницу к самому носу, она вслух прочитала номер и объяснила: — Это частная клиника для наркоманов.
— На что она тебе? — Марек просто не сумел сдержать удивления.
— Да не мне, Федьке! Он на той неделе просил узнать, а у меня там одноклассница работает. Или когда? Раньше… Он туда эту свою дуру возил!
— Аську?
— Аську. Ей там детоксикацию провели и выпихнули.
— Она что, колется?
— Откуда я знаю! Марек, такси!
Он вскинул руку, машина затормозила. Сели, понеслись.
— Вот интересно, они там круглосуточно принимают? — спросила она и сама же ответила: — Скорее всего, клиника ведь частная.
— Думаешь, вдвоем справимся?
Федька большой и тяжелый, и тащить его обдолбанного в клинику — удовольствие сомнительное, подумал Марек. Еще захочет ли! Но какого черта он тогда звонил? Чего просил?
Машина свернула на Грибоедова. Еще через минуту они стояли перед вторым подъездом, еще через полминуты Марек жал на кнопку звонка.
Федька не отвечал.
— Постучи, — приказала она, и Марек трижды бухнул кулаком в дверь.
— По-моему, его нет дома.
— Он сказал, что будет дома. За такие эксперименты голову отрывать надо.
Тут до Марека дошло.
— Он что, в первый раз? Один?!
— Это же Федька! Он хотел знать, как это… как это бывает и как выкарабкиваются.
Вот именно, подумал Марек, почему-то Федька так себя поставил, что ему все можно и все прощается. Какую бы ахинею ни вытворил — «это же Федька!» И никаких анализов, никаких укоров.
— Да ничего с ним не сделается с одного раза, — сказал Марек. — Оклемается. У него нет предрасположенности к этому делу.
— Ты хочешь сказать, что бывает наркомания на генетическом уровне? — уточнила она.
— Ну да. Это когда в организме не вырабатываются какие-то гормоны (тут Марек помянул Зильбермана — старик откуда-то знал названия именно этих гормонов и блеснул в беседе, а может, сам их сконструировал, за ним и такое водилось), и наркотики их как бы замещают. Получается равновесие.
— У нас вырабатывается нечто похожее на героин? — она, кажется, не верила. И тут вспомнилось слово, но пришедшее отнюдь не от Зильбермана. Старшенький где-то вычитал, что у атлетов после хорошей нагрузки выделяются в кровь эндоморфины и дают кайф. То есть они требуются мышцам, чтобы убрать напряг и боль, а кайф — побочный эффект.
— Ну, вроде того. Так если бы у него была предрасположенность, он бы уже давно скопытился. Он же без тормозов.
— Это точно…
— Садись, — Марек снял повязанную вокруг бедер сиреневую фуфайку с резиновыми буквами, постелил на ступеньки. — Он где-то поблизости.
— Если что, будем дверь ломать, — усаживаясь, ответила она. — Он просто феноменальный идиот. Тогда он ее в клинику свез, и ему не понравилось, что там только симптомы сняли.
— А чего же он хотел? — Марек сел ступенькой ниже, чтобы она не подумала, будто он решил присоседиться.
— Всего и сразу!
Она была очень недовольна Федькой. И зачем только понеслась сюда среди ночи? И ведь знает же адрес!..
— Я говорил с одним нариком. У него целая философия. Он считает, что общество должно ему дать что-то взамен героина, или что он там жрал. Ах, не даете? Значит, я саморазрушаюсь дальше! — процитировав бывшего соседа по двору, Марек вдруг вспомнил Ксюшку и добавил: — Всем вам назло!
— Хотела бы я знать, что этот кретин сожрал…
— Сейчас выясним.
Марек нашел в мобилке Федькин номер. Но Федька отключился. Сам добровольно лишил себя связи с миром.
— Теоретически он слопал то, на что подсела его дура, — продолжала она, решительно не желая называть Аську Аськой. — Он хочет знать, как из этого выходят! Он, видите ли, хочет понять, что хорошего в этом состоянии! Он, видите ли, должен знать, что ее цепляет! Экспериментатор хренов!
Это она уже говорила, мы начинаем повторяться, подумал Марек. Что-то такое уже было однажды.
Но если она до такой степени зла на Федьку, то почему сидит сейчас на этой лестнице?
Запела в сумочке ее мобилка. Она выхватила аппаратик.
— Федя? Ты как? Что? А что ты слопал? Мы тут, под дверью. Ну, как знаешь.
На том разговор и кончился.
— Была минута, когда он сильно испугался. Но, наверное, эта минута уже прошла, — сказала она. — Утверждает, что попробовал какой-то легкий наркотик.
— «Легкие» и «тяжелые» — это все брехня. Все зависит от того, сколько времени наркотик держится в организме. Чем дольше — тем он опаснее. Скажем, если накуриться марихуаны, она из тебя дней пять будет выходить, все получается как бы незаметно. А если примешь опиаты — они выходят быстро, но со скандалом.
— Бедный Федька… — вдруг сказала она. — Господи, за что ему это?
Она про Аську или про стихи? Или про все сразу, включая неуправляемость? Этого Марек так и не понял. Наверное, нужно было спросить. Но вопрос задала она:
— Как ты думаешь, долго ему там мучиться?
С ней что-то не так, удивился Марек, у нее — не тот голос и не те интонации. Это не она, это совсем другая женщина, испуганная и утратившая решимость. Она была способна в одиночку все и за всех решить, а эта — эта ждала помощи. Но какой?
Марек посмотрел ей в лицо, снизу вверх, чуть-чуть придвинулся — так, что мог коснуться подбородком ее коленей.
На ней были старые босоножки, уже нажившие свой запах. Он ощутил этот запах и замер. Дальше придвигаться он уже не мог.
— Он большой и здоровый, ему придется дольше страдать, чем какому-нибудь дистрофику.
— Сколько? Сутки?
— Откуда я знаю, чего он сожрал! — тут Марек ощутил злость, даже не совсем злость в полном объеме, а что-то похожее, замешанное на сильном чисто физическом раздражении. Раньше он и не подозревал, что ее может сопровождать такой запах… раньше он не оказывался так близко…
Она помолчала. А когда заговорила — голос был уже обычный.
— Ладно. Иди домой, теоретик.
— А ты?
— Я еще немного тут посижу.
И это придумала она — она, постоянно костерившая Федьку в хвост и в гриву! Придумала сидеть на темной лестнице в ожидании звонка от человека, которого сама сто раз называла кретином и идиотом. На случай — а вдруг он еще раз испугается? И позволит себе помочь?
Марек встал. Он понимал, что уходить сейчас — самоубийство, но чувствовал себя тем самым осужденным, которого помиловали на эшафоте.
Он спустился на две ступеньки. Постоял. Спустился еще на одну.
В самом деле, у нее же одноклассница в той частной клинике. Если что — она вызовет бригаду, или как это там у них называется. Теоретически — бригада.
Теоретик.
Ну, значит, теоретик.
А практики пусть сидят ночью на чужих лестницах.
— Да ты иди, иди. Мне нужно кое о чем как следует подумать.
Она смягчила интонацию, она предложила красивый уход — в самом деле, нехорошо навязывать свое общество женщине, которая нуждается в уединении и тишине.
Он спустился еще на две ступеньки.
И на три.
Соблюдая тишину.

* * *

В отдел он пришел первым. Сел к компьютеру, включил, задумался, глядя, как машина докладывает о состоянии своих внутренностей. И зазевался.
Когда он вернулся в реальность, на мониторе было очередное дурацкое предложение, сформулированное по-английски: нажать кнопку «F1» и еще что-то этакое проделать. Локальные сети опять барахлили. Надо было ругаться с компьютерным цехом.
Марек пошел по коридору, здороваясь словесно и просто кивая. Из дверей выглянула Наташа Стригольникова.
— Марик! Вам от Зильбермана привет!
Марек так и встал.
Он понимал, что уже должно прийти известие о похоронах, уже пора скидываться на венок. В душе он уже побывал на этих похоронах, уже простился, что еще за приветы?..
— Как он там? — хрипло спросил Марек.
— Выкарабкивается!
И тут Марек вспомнил то, чего вспоминать не следовало. У него были в жизни случаи, подлежащие истреблению из биографии, и бегство из больничного комплекса он уже отправил в небытие. И вот оказалось, что бегство все-таки было, что Оксана обязательно рассказала о нем зоологическим теткам. Недаром же она в последние дни как-то стремительно проскакивает мимо по коридору. Да, рассказала. В курилке. И тетки пальцами у висков покрутили.
Ничего, все к лучшему. Больше никто на конторского сумасшедшего не станет устраивать облав и засад.
Скоро Зильберман вернется, и опять можно будет затевать долгие разговоры за чашкой кофе о всяких интересных вещах. И даже пойти наконец за трубкой — тем более, что гонорар еще не потрачен.
Хорошо, наверное, сидеть с трубкой, хорошо о ней заботиться, чистить ее, протирать ее, доставать из футляра и укладывать в футляр. Вот у старого хрена как это все ловко и вкусно получается…
— Мы к нему ездили, отвезли овощной сок, творожок с рынка, а вот апельсины врач запретил, — продолжала Стригольникова. — Сок я сама делала, так что сердце его отпустило, завтра печенку повезем.
— Ка… какую печенку? — спросил потрясенный Марек. Вылезло из памяти чудище — воспоминание о какой-то страшной истории про незаконную торговлю органами покойников.
— Телячью, Оксана сегодня с утра взяла на рынке. Мы попросили в баре, девочки ее в холодильник сунули. Вообще нужно бы на всю контору иметь хоть один холодильник. А то купишь продукты, а теперь лето…
Она еще что-то лепетала, толстая тетка в тонкой трикотажной маечке, красной — светофорно красной, облепившей старую грудь и большой старый живот, в коротких брючках, облепивших старые ноги. Делать им больше нечего, подумал Марек, зоологическим теткам мало бессмысленных скотов, они себе новую игрушку нашли — Зильбермана! Ему-то каково слушать всю эту бессвязную чушь про печенку?!
И Оксана будет точно такой же. Никому не нужной и безнадежно зоологической теткой. Сейчас у нее одна сиамочка, через десять лет она разведет стаю вонючих кошек…
Тем не менее Марек задал из вежливости какой-то тупой вопрос и получил соответствующий ответ.
— Да, кстати! — Стригольникова вдруг изобразила отчаянную радость. — Скидываемся!
— На что?
— Как это — на что? У Оксаны через полторы недели уже свадьба!
— Впервые слышу… — пробормотал Марек.
Руки невольно сцепились в замок, и пальцы принялись шевелиться. Сами, создавая некую дерганую хореографию. Глаза были притянуты и зачарованы ею.
Ну да, Оксана и должна была выйти замуж. За такого высокого, крупного, круглорожего, в пиджаке, насквозь понятного и… и… какого, черт, еще? Еще какого-то, полностью ей соответствующего! И всю жизнь она будет теперь каждый день утром опаздывать в контору, а вечером опаздывать кормить мужа и свою ненаглядную сиамочку!
Отстегнув сколько надо, Марек вернулся в кабинет. И тут же зазвонил городской телефон, к которому Марек теперь испытывал даже нежность — он не канканировал, не поздравлял с Рождеством, не ошарашивал маршем Мендельсона, не заставлял опознавать киношные мелодии, он просто и честно звонил — дзин-н-н-нь! дзин-н-н-н-нь!
— Мариана можно? — потребовал девичий голосок.
— Мариан слушает.
— Мне ваш телефон Защеринская дала, Ольга Петровна.
Марек охнул — ведь старуха все еще тащит на себе древнее литобъединение, тусовку начинающих поэтов, которые так и седеют, так и на пенсию выходят, состоя в начинающих и пользуясь положенной члену литобъединения привилегией: раз в год публиковать одно стихотворение в подборке, которую готовит вечерняя газета, как бишь ее… а она вообще-то жива?..
Поскольку Марек не подавал заявления об уходе, Защеринская, очевидно, до сих пор считала его действительным членом тусовки.
— Я слушаю, — повторил потрясенный Марек.
— Мы нашли спонсора и собираем альманах! — в голоске было бесстыжее торжество. — Хотим сделать солидно, страниц на триста, будут и проза, и стихи, и критика, и даже эссе!
Марек хотел спросить, кому это нужно и не собираются ли они раздавать этот альманах бесплатно в пригородных электричках. И надо было вовремя спросить, потому что голосок увлекся бы полемикой и забыл бы о главном: поклянчить у Марека новых стихов, подборочку строк на полтораста.
Новых у него не было.
А когда он отбрехался тем, что принципиально не участвует в альманахах, когда положил трубку, то вдруг вспомнил строчки на обоях, которые провожали его в сон и встречали утром заместо рассветных лучей.
Это не старший, подумал Марек, даже и спрашивать незачем. Он никогда не мог двух строчек срифмовать… впрочем, там ведь и не было рифмы… Заклеить, заклеить газетой, к чертовой бабушке!
Он стал шарить по столу — где-то был патрончик с клеем в виде свечки, позаимствованный у соседей из шестого кабинета. А когда позаимствованный? А хрен его знает, давно…
Зильберман какие-то вырезки газетные хотел в блокнотик свой прилепить.
Старенький такой блокнотик, в натуральной кожаной обложке с золотым крейсером «Аврора». И что у него там, кроме вырезок? Телефоны? Давно уже мертвые телефоны, да. Это — обязательно.
Наверное, уж теперь-то он точно соберется и поедет доживать на землю предков, туда, где за ним присмотрят дети и внуки, а не зоологические тетки. Так будет лучше всего. И для него, и вообще для всех. Контора поможет собраться в дорогу.
И он уедет. Навсегда.

* * *

— Выходи из дома, карета сейчас будет подана, — быстро сказал Федька.
Марек посмотрел на будильник. Половина третьего. Самое время кататься в каретах.
Федька даже не ждал ответа — отключился.
Но если человек не спит в такое время, если пытался читать — но не получилось, пытался слушать музыку — но музыка впрок не пошла, пытался даже вымыть скопившуюся за четыре дня посуду, блин!..
Федькиному звонку предшествовала умная мысль — надо бы собраться и попросту нагулять сон. Дома он капризничает, но где-нибудь в шести кварталах от постели явится как миленький.
Почему бы и не Федька?
Сборы у Марека были недолгие — он спал в трусах и майке, эта майка никакими погодными условиями не объяснялась, просто так привык. Натянуть носки, штаны, сунуть ноги в сандалии с резинкой, которые никогда не расстегивались, — дело минуты. Ночь, и неизвестно, на сколько этот выход, а к утру похолодает. Он натянул братнюю сиреневую фуфайку, любимую, хлопковую, мягкую, в свое время она оказалась хорошей длины — прикрыла и задницу, и низ живота. Причесываться не имело смысла — очень коротко стриженные светлые волосы, чеши их не чеши, ложились все теми же завитками. Вторая минута ушла на собственно выход. К концу третьей Марек уже стоял на улице.
— Садись, — велел Федька.
— Куда едем?
— Водку пьянствовать и беспорядки нарушать.
Больше не было ни слова.
Ну, значит, такое будет сегодня снотворное.
Федька, не пристегнувшись и не дав Мареку на это ни секунды, гнал машину так, что ее на каждом крошечном сбое с прямой вскидывало и мотало. Марек ехал враспорку, чувствуя, что длины ног, кажется, не хватает, и сползая с сиденья. Федька же сидел за рулем, словно каменный.
Квартал, поворот, два квартала, поворот.
«Марокко»?.. Нет…
Пролетев пустой перекресток у «Марокко», кабриолет вкатил в тот самый двор, куда однажды удирала Аська. Там и встал. Фары погасли.
— Выходим, — распорядился Федька.
Марек вышел и стал ждать — что будет.
Федька прошел вперед, в полную темноту, и опустился на корточки.
— Жив, зараза? — спросил он, трогая что-то незримое.
Марек сделал два шага.
Продолговатое, темное… человек, что ли?..
— Так «Скорую» же нужно вызвать, — неуверенно предложил он.
— Никакой ему «Скорой», — все еще сидя на корточках, ответил Федька. И замолчал надолго, время от времени слегка прикасаясь к руке лежащего. — Не понять, — вдруг пожаловался он.
— Дыхание послушай.
Марек не знал, страх ли сделал его каменным столбом с гляделками, непонимание ли сути дела, а может, случилась допекавшая его прежде заторможенность, когда вместо решительных действий он только, сцепив пальцы, шевелил ими и тупо смотрел на это шевеление, бормоча какую-нибудь подходящую к случаю цитату из классики.
Вот он сказал «дыхание послушай», это были разумные слова, разумные слова в безумной ситуации.
Именно так он предложил Федьке удостовериться, что лежащий, которого он, Федька, скорее всего, и уложил, действительно мертв. А ведь следовало орать, вопить, искать пульс, спасать человеческую жизнь.
— Дыхание? Да ну его…
Федька поднялся — огромный в своем расхристанном светлом костюме.
— Еще его, суку, караулить… Пошли, посветишь.
Он достал в бардачке фонарь, сунул Мареку. Тот зажег.
— Не сейчас.
Они вернулись в полные потемки, туда, где между подвальным окном и глухой стеной лежал тот человек.
— Сюда свети.
Оказалось — Федька хотел убедиться, что не осталось следов. Он даже провел ладонями по асфальту вокруг тела, подобрал какую-то микроскопическую штуку и сунул себе в карман.
— Свет приглуши… Так.
Федька задумался, опустился на колени и подсунул руки под тело.
— Кретин… — проворчал он. Самому себе комплимент, понял Марек.
Способ оказался неподходящим. Федька встал над телом, взял его за руки, вздернул, тело село.
— Сзади подпихни, — велел Мареку.
Тут приглушенный луч уперся-таки в неживое лицо.
Осокин? Димка Осокин?
— За что ты его? — громко спросил Марек.
— Так это он и есть, наркодилер.
— Димка?
— Ну? Возьми под мышки. Так.
Нежное пятно света от фонарика пошло гулять по стенам, по окнам — это Марек, не выпуская его из кулака, обалдело пропустил руки под мышки Осокину и удерживал его, пока Федька, нагнувшись, не обнял тело и не взвалил себе на плечо.
— Фонарь погаси, идиот.
— Ага…
Марек соображал туго — не потому, что тугодум, а потому, что посторонние мысли лезли не к месту. Мешок с дровами, треугольно раззявленный, а сарайчик стоял возле этой самой стены, хотя умнее было иметь загородку в подвале, но из подвала лестница с высокими и неровными ступеньками, узкая и опасная; раззявленный на трех полешках мешок, куда быстро, споро, аккуратно ложатся другие полешки, и вот главное, с отстающей, толстой, сухой берестой. И бабка ждет, и песню поет про чайку над седой волной, и чайка смело пролетела, окунулась и вернулась, и сарайчик нужно, не опуская наземь мешка, одной рукой закрыть…
Нет же, нет, это не я хватался сейчас за тело, сказал себе Марек, а если за тело — то за какое-то совсем постороннее, вроде тех кур, которых вместе с бабкой приносил с рынка…
Димка, мачо Димка, которому даже завидовать позорно, такой это был сделанный мачо, к которому ревновать — чушь собачья, Димка, это ты? Димка Осокин, тут никакой ошибки нет? Ты — Осокин?
Тело, ты чье?
Не отзывается — так, может быть, и не Димка?
Но ведь и вопрос вслух не задан.
Или эти вопросы вслух не задают?
— Придержи, — велел Федька.
Он хотел сгрузить тело в багажник. А потом?
Свалили, уложили. Багажник закрыли. А потом?
Куда?
— Пойди, посмотри — что там на улице, — опять не попросил, а велел Федька.
Теперь Марек наконец понял — он хочет вывезти осокинское тело за город и скинуть где-нибудь в канаве. Но он благоразумно не хочет светиться.
— Чем это ты его?
— Не твое дело.
Марек вышел на улицу, все еще туго соображая, прошел в сторону «Марокко». Кабриолет у Федьки приметный, если заметят, как он тут маневрирует, и увяжут это с исчезновением Осокина…
А может, Осокин вовсе и не исчез? Тело — само по себе, а Димка Осокин — сам по себе? И есть же еще один шанс из тысячи за случайное, мгновенное и потому случайное сходство.
Несколько секунд веры в этот шанс оставалось Мареку — и он бездумно растягивал секунды своей мнимой непричастности к убийству. Ведь и крови, кажется, не было, и язык не вывалился, приметы смерти отсутствовали… может, не смерть, что-то иное?..
А возле «Марокко» уже тусовался народ. Продышаться вышел.
Марека заметили.
Он пошел к клубу вразвалочку, за многие годы блистательно научившись в этой развалочке прятать хромоту.
— Гуляешь? — спросила Ксюшка. — Ты Федьку с Димкой не видел?
— Нет, а что?
Ксюшка была встревожена и нетерпелива. Огромные, обмазанные черным, облепленные блестками глаза уже не походили на человеческие.
— Ушли — и с концами. Мне Димка нужен.
— Он тебе ничего не обещал?
— Обеща-ал… — протянула Ксюшка. — Мало ли что он мне обещал. Тс!..
Марек принял сигнал и тут же понял, от кого нужно было скрывать тайну, — подошел папик Леонтьев. Тот, кого Аська сгоряча бросила ради Федьки, а потом несколько раз пыталась вернуться.
— Поехали, что ли? — спросил папик.
— Нет, я тут еще побуду.
— Как знаешь.
Папик Леонтьев, плотный, круглолицый, пузатенький, на голову ниже дылды Ксюшки, смотрел на Марека с вопросом, и вопрос этот звучал так: ну, вы что-то там сказали друг другу, больше вам говорить не о чем, и когда же ты уберешься?
— Ты иди, я сейчас, — сказала Ксюшка своему спонсору. — Говорю же — сейчас!
Папик отступил к входу.
— Увидишь Димку с Федькой — скажи Димке, что я тут только ради него торчу, как хрен на насесте.
— Федька, по-моему, куда-то Аську повез. Я кабриолет там, на проспекте, видел, — сообразив, что убийце понадобится алиби, сморозил Марек.
— Федькин? Так Аська же тут!
— Ну, не Аську, мало ли кого он снял.
— А когда?
— Ну, четверть часа назад, наверное, откуда я знаю… — Марек понятия не имел, как бы правильнее соврать.
— Так Димка давно уже должен вернуться!
Ксюшка сильно беспокоилась.
— Иди в клуб, — посоветовал Марек. — Прохладно уже, а ты вот…
Он имел в виду полупрозрачное, совсем никакое платье Ксюшки. Однако с рукавами.
— Нет, я его здесь дождусь.
Она — Марек вдруг понял — что-то сжимала в кулачке. И сказать, что тут к ней прицепится какая-то шваль, Марек не мог — у входа кучковались три пары своих, курили, трепались.
Отсюда прекрасно просматривалась улица, куда должен был выехать кабриолет.
— Пойду, — сказал Марек. — Хочу дойти до старой водокачки.
— И не лень тебе ночью переться к старой водокачке? — удивилась Ксюшка.
Марек пожал плечами.
Его не в первый уже раз принимали за сумасшедшего.
— Увижу Димку — скажу, что ты его ждешь.
— На водокачке, что ли?
— Ну…
Марек развернулся и побрел прочь.
Шел впритык к стенке. Хотя даже если Ксюшка увидит, что он сворачивает во двор? Отлить, блин, надо!
Во двор скользнул ужиком.
— Что там? — спросил Федька.
— Возле «Марокко» целая тусня… — Марек замолчал, потому что произнести осокинское имя что-то мешало. А надо было сказать, что там ищут и ждут Осокина.
Они ушли вдвоем и оба не вернулись. В конце концов начнут спрашивать Аську, Аська будет названивать Федьке, что из этого получится? Вон — стоит подозрительно спокойный. И точно так же, с каменным спокойствием, скажет, что убрал с ее дороги Осокина.
Нетрудно было прочитать его мысли. Он ушел с Осокиным, это все видели. Когда начнут искать Осокина всерьез, все упрется — в кого? Если бы успеть уехать — другое дело. Расстались у машины, сел в кабриолет и умотал носиться по ночному шоссе. А куда потащился Осокин — хрен его знает. Сейчас же, застряв в этом дворе, Федька сильно рисковал. Мало ли кто, прогуливаясь мимо, увидит в глубине его апельсиновый кабриолет?
Совсем близко раздался визг. Такой прям весь из себя девичий.
Ну да, подумал Марек, такая теплая ночь, как же без визга? Это кто-то из «Марокко» дурака валяет или совсем посторонние парень с девушкой на улице балуются?
— Посмотри, — попросил Федька.
Марек выглянул.
Ну да, свои… чтоб вы сдохли!..
— Наши, что ли? — Федька был спокоен, как никогда. Только огромные, в угольно-вороных ресницах цыганские глазищи… только они…
— Ага, наши.
— Отойди. К стенке.
Вот сейчас свои подойдут и заглянут, подумал Марек, а багажник открыт. И начнется! Нужно первым выйти, обозначить ситуацию, чтобы позвонили в ментовку и в «Скорую». Что, в самом деле, за ерунда! Ни сном, ни духом — а пристегнут к этому Федькиному убийству с прелестным ярлычком «соучастие»!
Марека прошиб холодный пот.
Здесь, в этом дворе, они в ловушке. Убежать — можно, выехать — уже нет.
Кто ему Федька? Да никто же! Самочинный истребитель наркодилеров, блин!
Как вышло, что он помог этому идиоту загрузить тело в багажник? И фонарь! На нем же отпечатки!
Бежать, бежать, самому всех позвать, рассказать, объяснить… Что Федька ночью выдернул из дома, заставил помогать, послал в разведку!..
Марек не знал, что способен на такой выплеск паники.
Но сделал он ровно два шага.
Кто-то, выйдя из стены, заступил ему дорогу.
— Стой, стой… — зашептал знакомый голос. — Не делай этого, дай ему возможность…
— Он человека убил! — крикнул Марек.
— Не убил, нет, это другое.
— Так Димка жив? — радостно воскликнул Марек.
— Нет, не жив. Это — другое!
— Да что за другое? — Марек уже был готов отшвырнуть своего безумца в пятнистых ризах, брат научил, как брать противника за руку и, уперевшись в его локоть, отправлять носом в асфальт.
— Молитва! — с тем Касьян отпихнул Марека и кинулся к кабриолету.
Марек не сразу понял, что затеял Федька. А Федька затеял сесть за руль и впилиться в замурованную арку. Кабриолет прямо с места дает неслыханную скорость, то ли двести тридцать, то ли что-то вроде. Касьян же уловил эту мысль — и в три прыжка настиг машину. Марек успел увидеть, как его пятнистые ризы (белые островки испускали голубоватый свет) приникли к нелепому апельсиновому боку машины.
Вот сейчас и наступил миг просветления. Миг черного просветления. Марек понял, что Осокин действительно убит — навсегда, необратимо. Чем — неважно. Это подтвердил Касьян — а ему виднее, он же сам — потусторонний! А раз убит — то действительно именно он таскал в «Марокко» и кокаин, и героин, и даже держал для соплюх дешевые транквилизаторы. Такая вот логика задом наперед. А что? Является мачо с известной рекламщицей, красавицей и умницей, воркует с ней в кабинете — поди сообрази, что там у него в карманах, кроме презервативов?
Касьян же сдернул Федькины руки с руля.
— Опомнись!..
— По второй ходке не пойду, — отвечал Федька. — Убирайся на хрен!
Марек услышал эти слова, сказанные не так уж громко, и понял — ну вот, теперь — все. Взрыв, при котором погибнет Федька, обгорит тело Осокина, да и тому, кто стоит за машиной, как примороженный, тоже достанется смертельная порция. И один лишь Касьян уцелеет — ему не помирать!
— Ты точно сдвинулся! — срываясь на визг, заорал Марек. — Думаешь, так тебе «Марокко» и останется без своего дилера? Не Димка — кто-то другой приползет! А тебя уже не будет, кретин!
Слова были пошлые, банальные, скучные, не те. Те никак не могли образоваться. И ноги — ни к машине, ни от машины шагу сделать не могли.
— Димыч! — позвал с улицы дурашливый голос. — Димыч, старая собака! Ты куда провалился?
Марек понял — Димка, выходя с Федькой, обещал прям вот сейчас вернуться. Ну конечно — как же без него? Кто еще спасет в трудную минуту? Сунет руку в карман — и спасет.
Поздно было что-то затевать. Или пронесет — и эти орлы не посмотрят в сторону двора. Или не пронесет — тогда они увидят кабриолет, пойдут разбираться.
Федька сидел за рулем прямой и каменный. С него схлынула дурь, но и мыслей в голове тоже не было. Он сделал все, что мог, и оказался в пустоте, вне голосов и вне мыслей. Аськи на горизонте тоже не было — вот так, один, без Аськи, без стихов, без никого и ничего…
И только молитва, которая родилась в нем неожиданно, будто и ее «продиктовали» сверху, первая в Федькиной жизни молитва: «Господи, если ты есть — не дай этой сволочи убивать девчонок!»
Эту молитву услышал Касьян, он примчался из неведомого пространства, где который уж век пытался дочерна измазать преступную белизну своих риз, и сейчас ее вдруг услышал и Марек, так четко, как если бы пропиликал канкан и к уху прижался черный брусок мобилки.
Но еще раньше ее услышал Тот, Кто мог ее принять и воплотить.
Наркодилера нельзя отговорить, нельзя убедить, его даже перекупить нельзя, никаких денег не хватит, а можно только убить. И буквальный ответ на молитву мог быть только таким — прекращение всякой физической деятельности наркодилера.
Но был ли этот ответ окончательным?
«Марокканская» тусовка уже ввалилась в подворотню, кто-то весело матерился. Но почему-то не обозначились в арке силуэты — один лишь шум приближался, валился сверху, отразившись от короткого потолка.
Рябь побежала перед глазами. Марек протер их в два кулака. Слезы? Так нет же! Рябь, завихрение пятен, и вдруг — голос.
— Сюда, сюда, ну?..
Марек открыл глаза и увидел Касьяна. Тот махал черной волосатой рукой, показывая Федьке — разворачивай кабриолет и следуй за мной!
Там, куда он звал, замурованной арки, правда, не было, но был тупик. И еще какой! Федька, въехав, рисковал никогда больше оттуда не выбраться, разве что с автокраном. Во всяком случае, еще совсем недавно там было резкое понижение уровня, возникшее, когда сломали забор и объединили два двора. Получилась настоящая ступенька. Спрыгнуть с нее на колесах несложно — а обратно?
Марек побежал, сам не зная — прятался ли от шума, искренне хотел ли предупредить.
— Ты что, ступенька же, — негромко сказал он, оказавшись рядом с Касьяном.
— Скорее, ну? — требовал от Федьки Касьян, светясь во мраке белыми проплешинами на ризах.
Безумец, в очередной раз убедился Марек, как есть — безумец. И сейчас погубит всех — в том числе и Марека…
— Ты знаешь, что у него в багажнике? — вопрос был строг и нелеп, как будто Касьян мог этого не знать!
— Я знаю, что у него в багажнике. Не бойтесь! Я выведу вас отсюда!
— Садись, экипаж подан, — сказал Федька, и Марек понял, что он тоже видит и слышит Касьяна.
Ну что же… коллективная галлюцинация, прыжок с полуметровой ступеньки и — полная засада…
— Садись, кретин! — вдруг заорал Федька.
Марек не терпел крика. Он всей душой сопротивлялся крику. Да еще и не видел смысла, ну ни малейшего…
Федька подвинулся, протянул ручищу, ухватился за предплечье. С него бы сталось рвануть сейчас вперед, не отпуская Марека. Пришлось шлепнуться на кожаное сиденье.
Касьян, пятясь, звал руками, показывал, принять вправо или принять влево. Сильно тряхнуло на ступеньке — и вдруг машина стала набирать скорость.
— Куда?! — заорал Марек, понимая — еще сотая доля секунды, и они влетят в стенку.
Касьян с ловкостью, неожиданной для святого, пусть даже такого сомнительного, кинулся на капот и двумя руками вцепился в ветровое стекло. Его лицо было совсем близко — безумное худое лицо с длинными, всклокоченными, лезущими в рот волосами. Пятнистые ризы сбились, сползли, открыли костлявое плечо.
— Не бойтесь, там нет ничего, я знаю! — кричал Касьян. — Там просто дорога!
Марека вжало спиной в сиденье — и тут же отпустило.
Машина катилась с пригорка, и не было нужды ни в моторе, ни в бензине. Их, кажется, уже и не осталось.
Прикатилась туда, где начинался другой пригорок, и встала.
Марек сообразил, что веки зажмуренных глаз не срослись, а устали от судороги.
Мир открылся перед ним — сперва обычный, хотя и неожиданный — здесь, сейчас, в сердцевине городского квартала и ночью. Обычного в нем было: голубое небо, белые облака, желтое поле, темная полоска леса вдали, коричневая дорога, зеленая обочина и зеленые же, но иного оттенка, кусты вдоль дороги. Потом, когда Марек проморгался, оказалось, что эта палитра как раз и есть галлюцинация, таким миру надлежало быть. На самом же деле все наоборот. Небо стало густо-серым, облака — черными, желтое поле тоже резко почернело, зато дорога засветилась желтоватой такой белизной, цветом слоновой кости. И зеленая обочина стала темно-красной, кусты же почернели.
Негатив, блин, подумал Марек, но если галлюцинацию повело в негатив, то и сам себе он должен показаться нечеловеческого цвета. А если сам он — телесного цвета и сиреневая фуфайка с белыми буквами именно такова, какова была в братнем шкафу, то, то…
Руки были самые обычные — чуть белее, чем полагалось бы успевшему загореть человеку. И манжеты фуфайки — лиловые, но уже чуть темнее… вроде бы…
Федька сидел, не снимая рук с руля и мало беспокоясь об их цвете. Его взгляд остановился и дыхания не было слышно.
— Выходите, выходите! — торопил Касьян.
Очевидно, когда кабриолет прошиб стенку между позитивом и негативом, острые края ободрали ему голое плечо. Он потрогал кровь и облизнул палец. Потом открыл дверцу с Марековой стороны.
— Вытри кровь, — посоветовал Марек, стараясь глядеть в другую сторону, где свинцовое небо и черное поле давали на стыке белую линию горизонта.
— Нечем.
— Ризами!
— Нельзя, — неуверенно сказал Касьян. — Грязью можно, кровью — нельзя… наверное…
— Можно, можно, — успокоил Марек. — Чем кровь хуже грязи?
Это были слова, составленные вместе по логике сна, и тут он понял — просто показали такой сон. Все началось с Федькиного ночного звонка. Слова «карета подана» прозвучали уже во сне. Потом был сущий реализм, который режиссеры сновидений выстраивают, чтобы подвести ничего не подозревающего сновидца к сюру и невероятностям. Выход из дома, апельсиновый кабриолет у подъезда, вывеска «Марокко» — все, вплоть до тела во дворе. Тут был намек на ирреальность, но какой — уже не вспомнить, и опять бытовуха, и опять намеки, вплоть до явления святого Касьяна.
Осознав, что живешь во сне, можно выйти оттуда усилием воли. Почему бы и нет? Марек не пожелал совершать этого усилия. Пока еще не происходило ничего настолько страшного, чтобы спасаться бегством. Всего-навсего убийство — без подробностей, как будто про него словами рассказали и плохую фотографию показали.
Он вышел из машины.
Грязь безупречного цвета — цвета слоновой кости — дважды чавкнула под его подошвами.
Чавкнула? Чмокнула. Такой поцелуй подошвы взасос, это с глиной бывает… стихи?.. записать?..
Когда он в последний раз писал во сне стихи и просыпался, шаря наугад одновременно выключатель ночника и авторучку, прихваченную в постель, чтобы оболванить себя тупым сканвордом?
Когда и где он записал на обоях свои последние строчки?..
И кто, черт возьми, кто написал те шесть строк?!
— Да скорее же! — теперь Касьян уже пытался выдернуть из машины Федьку.
— Это ты, Сергеич? — вдруг спросил Федька. — Ты-то как сюда попал?
Ну да, подумал Марек, я вижу свою постоянную галлюцинацию, а Федька видит какого-то Сергеича, все правильно, и то, что Касьян и Сергеич — одно лицо, тоже соответствует логике сна.
— Попал и попал, — ответил Касьян неожиданно низким голосом, очевидно, голосом из Федькиного сна. — Ты подумай, тут для этого есть время. Ты подумай хорошенько, тут и место подходящее. Вон там, чуть правее, когда люди селиться станут, церковку построят.
— Чего думать-то? — спросил Федька. — Что сделано, то сделано.
— А ты еще попроси. Ты остынь — и попроси… И будет по молитве твоей.
— Нет, Сергеич.
— Они тебя здесь не найдут. А ты все-таки подумай. Ты о нем пожалей, — неуверенно предложил Касьян. — И о себе пожалей, о своей грешной молитве…
— Нет. Сказал — нет.
Касьян вздохнул.
— За что ты ее любишь? — спросил безнадежно. — Ведь не за что. Как это у тебя получается?
Федька вышел из машины и расправил плечи. Отвечать не стал — а только огляделся, даже без особого недоумения.
Марек смотрел на них обоих и удивлялся четкости картинки. Ничего не прорастало сквозь пейзаж, лица не плыли и не менялись. Федька — тот вообще был неподвижен — в черном негативном костюме, как всегда, мятом и расхристанном. А вот Касьян разводил руками и силился что-то выговорить.
— С пригорочка, — вдруг сказал он. — Где церковка встанет. Есть же места, откуда молитва лучше доходит? Как полагаете?
— Тебе виднее, — буркнул Федька.
— Нет, это тебе виднее — твоя молитва дошла… не моя… моя уже который год не доходит… И слова составлять выучился, и кому хошь про человеколюбие целый трактат проговорю вслух, а молитва-то неслышной оказывается, вот в чем беда, Господи…
Говорил он, стоя на пригорке, уже не с Федькой или с Мареком.
— Вот он сумел, Господи. Значит, ему от Тебя дадено… Так что ж не поровну всем дадено? В одном — просыпается, в другом — хоть об стенку головой бейся? Вот их двое, Господи, — оба молодые, красивые, умные, толковые, так что ж не поровну?
— Поровну… — отозвалось под белесым небом.
— Ты хочешь сказать, Господи, что я способность любить, мне данную, на себя же и обратил? — в страхе спросил Касьян. — Да нет же, нет, не было у меня ее! И выпросить ее не умел!
— Умел… — повторило высокое эхо.
Касьян, прежде — согбенный, съеженный, вдруг выпрямился.
— Не того просил… — вдруг сказал он тихо и очень внятно. — Как же раньше не понял? Думал — других этому учить буду и сам усвоить сумею? Дурак! И этому, покаяние отвергающему, завидовать было собрался! Не то, Господи, не то! Понял! Господи, любить я не могу… не обучен, не получается… Но быть рядом с тем, кто любит, ношу его разделить… Дай мне хоть это, Господи!
Ответа Марек не услышал. Но, очевидно, услышал Касьян.
Он спустился с пригорка и подошел к впавшему в тупую задумчивость Федьке.
— Хватит пнем стоять, этого твоего прикопать надо. Тут его никто искать не будет, а к утру пройдет дождь — вообще следов не останется.
Лопата должна быть в багажнике, подумал Марек, вообще Федьке незачем возить с собой лопаты, но пусть она там сейчас будет.
Федька с неожиданной покорностью зашел сзади и открыл багажник.
— Под мышки бери, — сказал он Касьяну, — а я под коленки.
Подмышки, коленки… как будто спящего ребенка… стоп!
Марек ужаснулся — они же могли закопать спящего!
В самом деле — что Федька сделал с Димкой Осокиным? Молитва — допустим, молитва прозвучала в ушах, но не бывает же, чтобы молитва убила! Приложил чем-то металлическим в висок? Задушил? С него станется… но язык же не вывалился… Нож?.. А мог и застрелить — от «Марокко» столько шума, что выстрел впишется и останется неопознанным навеки.
Острая жалость к навеки безопасному сопернику созрела изнутри глаз и едва не брызнула наружу.
Димка, мачо Димка, СВОЙ Димка! Димка, ты жив?! Ты же свой, мы из одной конторы, мы еле терпели друг друга, но ты же СВОЙ! Произошла какая-то путаница, Федька все понял не так, ты просто ухаживал за женщиной, которая нравится всей конторе, и ты водил ее в престижный ночной клуб… чуть ли не каждый вечер… ну и что?.. Вот так ты за ней ухаживал!
Тебе нравилось, что тебя видят с этой красивой, эффектной женщиной, с натуральной блондинкой, что гордо несет свою фигуру кинозвезды по дубовому паркету богатых домов и по стеклянным, с адской подсветкой, полам ночных заведений! А ей нравилось, что ее сопровождаешь ты — настоящий мачо в тугих кожаных штанах с блеском! Вы действительно были красивой парой…
И нельзя, чтобы тебя сейчас закопали. Нельзя допустить — это будет пошлой местью за то, что она ходила в «Марокко» именно с тобой, а с другим даже не всегда — в бар для курящих. Нельзя же! Ты, наверное, там, за пределами сна, жив и недосягаем. И все равно — нельзя!
Марек пошлепал по грязи к косогору, куда Касьян и Федька понесли Димкино тело.
Там Касьян уже наметил лезвием белесой лопаты кривой прямоугольник.
— Не делай этого, — сказал Марек. — Он жив.
— А ты бы хотел, чтобы он был жив? — спросил Касьян. — Ты бы хотел не знать, за что его — так? Белые у тебя ризы, отчего они белые?
— Это у тебя, — возразил Марек.
— С днем рождения! — привычно поздравил Касьян. — На-ка, подержи.
Сон, ну точно — сон, подумал Марек, глядя, как оба они, Касьян и Федька, опустив тело на траву, садятся рядом и зачем-то разуваются, зачем-то связывают обувь шнурками. Опомнился, когда грязные сандалии Касьяна и еще чистые полуботинки Федьки повисли у него на шее.
И он все вспомнил. Просто сон шел параллельно жизни, и было же когда-то в нем сказано, что каждой земной дороге соответствует небесная.
— В белом тебе ходить отныне, в белоснежном, в ослепительном, как белое пламя, — печально сказал Господь. — Пока не проснешься…
И с Марека посыпался прах, серый и рыжеватый, он облетел и с обуви, и с фуфайки, ни одной мохнатой пылинки не осталось в ней, и прах лег у ног круглым ковриком, вроде тех, что вязала бабка-полячка из лоскутов, а Марек стоял недвижимо и смотрел на свои сомкнутые руки, шевеля пальцами и позволяя голубоватому огоньку перебегать с руки на руку.
Касьян копал сильно, всаживая лопату на полный штык, и вылетала из ямы белая земля. Потом лопату взял Федька и углубил яму настолько, что впору было уже самому туда прыгать.
Их лица, как положено в негативе, были черны, но и одежда тоже, а ведь только что ризы Касьяна казались пятнистыми, рябыми.
Тело аккуратно, даже осторожно, уложили в яму и стали закидывать глиной, Касьян орудовал лопатой, Федька пихал комья босыми ногами. Потом утоптали.
Вот и все.
Касьян и Федька сошлись, положили руки друг другу на плечи, молчали. Касьян был незрим, одно лицо и кисти рук. Марек понял — он так измарал ризы этой глиной, что уже ни единого просвета.
Но силуэт обозначился, проступил во мраке мелкими белыми черточками, штриховкой старинной гравюры.
Похоже, Касьян сам не замечал происходящих с ним изменений.
— А теперь пойдем вместе и вместе ответим, — сказал он Федьке. — По закону.
— Пошли, — ответил Федька. — Что сделано — то сделано.
Ни слова не сказав Мареку, они повернулись и пошли прочь. А он смотрел, и тревога в нем делалась болезненной, как будто зарождалось воспаление, повышалась в некой блуждающей точке температура, неприятный жар уже гулял по коже.
Словно бы некое живое тепло, наплывающее со всех сторон, пыталось его согреть, но при соприкосновении с кожей возникало странное отторжение, и в тончайшем слое воздуха над телом тепло меняло свои свойства…
И обычная ясность мысли, грациозной, как горная козочка, и совершающей четко выверенные прыжки с образа на образ и с парадокса на парадокс, куда-то подевалась, уступив место ощущениям. Но Марек все же пытался думать, пытался понимать и сопоставлять, пытался!..
Что в его мире было теперь позитивом, что — негативом? Кто — белым, кто — черным?
Куда уходят, о чем-то тихо беседуя, Федька и Касьян? А полупрозрачный кабриолет сам тихонько едет следом…
Кто остался, не тронутый ни единым брызгом глины, с чужой обувью на шее?
Кого наказал опечаленный Господь белыми ризами?
И куда деваться наказанному, имея лишь эти ризы да чистую обувь на шее, с которой уже давно осыпалась вмиг высохшая глина?
Марек хотел побежать следом, спросить — а куда Касьян-то делся, услышав приговор? Ведь не до конца свою историю рассказал, не до конца, самое главное так при себе и оставил! Марек сделал шаг и другой, но не сдвинулся с места, а те двое удалялись, и кабриолет, двигаясь за ними, менял понемногу цвет, словно грань между негативом и позитивом была не чертой, но нейтральной полосой, и он, пересекая эту полосу, опять становился апельсиновым…

* * *

Маленькая чистенькая сиамочка сидела на подоконнике, словно ожидая рассвета. Личико ее, черное и точеное, было неподвижно, и голубые глаза тоже были неподвижны.
Ближе к рассвету поднялся ветер. Она еще не успела запомнить, что этим ветром приносит чаек.
Целую стаю внесло в пространство между многоэтажками, и она заполоскалась, вскидываясь ввысь и падая вниз.
Сиамочка встала на задние лапки, передние раскинула по стеклу. Ангелы прилетели, обрадовалась она, мои сиамские ангелы!
— Да вот же я! тут! посмотрите на меня! — умоляла чистенькая домашняя кошечка.
Одна чайка кинулась к окну и прильнула к нему распахнутыми широкими крыльями. Они замерли — грудь в грудь и глаза в глаза, кошка и птица.
Но ненадолго. Чайка не могла более секунды вот так висеть, словно приклеившись к стеклу. И стекло тоже не таяло. Чайка оттолкнулась, рухнула куда-то в сторону, опять взмыла ввысь.
И тут же вся стая, словно вспомнив дорогу, резко и дружно унеслась прочь.